– Ну, чем займемся? – поинтересовалась я, потирая руки, пока мы поднимались по ступенькам Кони-Айленда местного разлива. Повсюду туда-сюда сновали толпы людей, кочуя между магазинами, кафе и аттракционами. – Что тебя больше интересует: еда или колесо обозрения? И самый животрепещущий вопрос: что у тебя с непереносимостью лактозы, не испарилась еще?

Эдди шел позади меня. В его глазах блестел смех, смешиваясь с мерцающими цветными огнями вокруг.

– Не испарилась, но мы приехали поднимать тебе настроение. – Он наклонился к моему уху. – Это у тебя плохой день, не забыла?

Волоски на шее встали дыбом, дыхание перехватило.

– Ладно, – пролепетала я, поворачиваясь к нему лицом. Мы стояли так близко, что я попросту не выдерживала. – Тогда хочу ту жуткую газированную бодягу из «Стиви».

– Это что, намек на самоубийство? – усмехнулся он. – Мне волноваться?

– Я просто хочу заново пережить радости своей юности, – ответила я. – Диарею там, все такое.

– Ну раз так… – Он кивнул в сторону «Традиционных газировок Стиви». – Погнали, Миллер.

– Серьезно?

– Серьезно, – ухмыльнулся он, лихим пружинистым шагом направляясь к кафешке, будто мечтал увидеть, как я обделаюсь. – Давай, не отставай.

– Погоди! – Я замерла, подняв палец. – На головокружительные аттракционы ты не пойдешь, я поняла, но…

Он вздернул подбородок.

– Не пойду.

Я вскинула бровь.

– Тогда как насчет американских горок?

В вагонетку мы едва втиснулись: колени Эдди почти упирались ему в подбородок, а моя грудь практически закрывала глаза мистеру Маусу, маскоту горок.

– Как-то они не рассчитаны на людей ростом метр девяносто пять, – проворчал Эдди.

– Да уж. – Пару раз глубоко вдохнув, я затянула ремень. – И на людей с грудью.

Он рассмеялся, коснувшись трясущимся плечом моего, и по телу прошла дрожь. В голове мелькнула опасная мысль: с кем еще Эдди так много смеялся?

– Руки за края не высовываем, – распорядился веснушчатый работник аттракциона, явно опьяненный властью, которую давал ему бейджик.

– Пытаемся, – ответил Эдди, безрезультатно стараясь убрать локти с края вагонетки.

– Положи мне руку на плечи, – велела я.

– Уверена?

– Что за вопросы? Клади уже.

– Просто решил проявить вежливость. – Он осторожно положил длинную руку мне на плечи. Я не видела его лица, а потому было не так страшно ощущать, как расширяется его грудь при дыхании, как скользят по липкой коже кончики пальцев. – Или в Канаде о таком не слышали?

– Поддеть решил? Не надейся, я обожаю обмывать кости своим бывшим. – Я идеально вписывалась в его объятия. Интересно, он заметил? Я надеялась, что заметил, пусть это ничего и не значило.

– Спасибо! – крикнул веснушчатый работник.

– Пожалуйста! – крикнули мы в ответ.

Как арбитр на поле, он подал сигнал мужчине, сидящему в кабинке управления американскими горками, и вагонетка рывком сдвинулась с места вибрируя.

Мы медленно покатились вперед, будто колеса и рельсы вспоминали давно заученный танец.

– Твою мать.

Вагонетка уверенно набирала скорость. Прохладный океанский бриз дул в лицо, вдавливая в кресла. Впереди расстилалось небо, и вскоре мир вокруг превратился в размытые неоновые росчерки, уносящие с собой шум ночи.

Эдди вцепился в меня, притягивая к себе.

– Зачем я на это согласился?

Я рассмеялась ему в грудь.

– Испугался? Ладно тебе, всего-то…

Но было поздно. Мы уже полетели вниз.

Эдди не визжал, но кричал – это уж точно.

«Господи».

«Боже, пожалуйста, помоги».

«Сука, твою мать, господи».

Я хохотала так, что с трудом выбралась из вагонетки, после чего мы отправились прямиком в «Стиви». Веранду там украшали мерцающие гирлянды, и мы решили сесть на улице, выбрав столик под огромным красно-белым полосатым зонтом.

Я заказала некую «Морскую пену», а Эдди попросил себе очень жуткий сорбет неестественно лилового цвета.

– Ну как, придумала новую шутку? – спросил он, все еще бледный и взмокший, слабой рукой отправляя в рот радиоактивное мороженое. – О взрослом мужчине, который чуть не помер на детской горке?

– Не уверена, что мне стоит шутить о мужчинах. – Я поболтала в креманке ложкой, смешивая разноцветные слои.

Улыбка Эдди ослабла, и взгляд скользнул по моему лицу.

– Что у тебя сегодня случилось?

– Ну, – начала я, – мы с бывшим договорились встретиться в кафе…

Эдди с шумом втянул в себя воздух.

– Не лучшая идея.

– Я не пошла, не волнуйся. – Я зачерпнула еще немного мороженого. – Просто по глупости решила, что смогу добиться от него извинений.

Эдди со слабым смешком покачал головой.

– Сразу видно, не профи. Он теперь твой бывший. Это совсем другой уровень.

Я посмотрела на него.

– Твоя бывшая жена тебя ненавидит?

Он активно закивал и утащил с моего мороженого вишню.

– Вслух она, конечно, не скажет, для этого она слишком вежливая, но я определенно вхожу в десяток главных ошибок ее молодости.

Я хохотнула, не удержавшись.

– Да ладно. Ты же ангел-хранитель Эвергрина. У тебя свой бар, ты помогаешь со сбором денег, в… – «воспитываешь дочь», хотела сказать я, но вовремя прикусила язык. – Ты только прикидываешься крутым парнем, а сам тот еще добряк.

Не сводя с меня взгляда, он медленно слизнул с кончиков пальцев липкий вишневый сок, и только сейчас я заметила, как тяжело дышу через нос.

– Приятно от тебя это слышать. Особенно учитывая… – Он замолчал.

– Что расстались мы не лучшим образом?

Эдди, видимо, не ожидал этих слов, потому что неловко улыбнулся, словно отзываясь на сдавившее меня напряжение. Забыв про сорбет, он воткнул ложку прямо в мое мороженое.

– Можно тебя похвалить?

– Давай. Только не перестарайся, а то начну обмахиваться и перейду на южный акцент. – Я повернула креманку, чтобы он мог зачерпнуть сразу все три желто-зелено-голубых слоя мороженого.

– Ты – пример для подражания, Дельфина.

– Вот такого мне еще не говорили.

– Я серьезно, – рассмеялся он. – Ты имела полное право послать меня на три буквы, а вот… – Он покачал головой, и его взгляд на мгновение упал на мои губы, а потом вернулся к глазам. – Приятно общаться с человеком, который меня понимает.

– Ого. – Я тяжело сглотнула. – А я-то надеялась, что ты мои огроменные сиськи похвалишь.

Фыркнув, он отправил в рот ложку мороженого, и от его разомкнутых губ дыхание снова перехватило.

– Ладно, – сказал он, легко подталкивая меня коленом. – Доедай, и пойдем смотреть, как я буду срать кирпичами на колесе обозрения.

Оказалось, что с Эдди и пятнадцати шагов не пройти – обязательно столкнешься с очередным его знакомым. Сто метров, которые оставались до колеса обозрения, начали напоминать пешее путешествие через страну. Устав слушать, как некий незнакомец в джинсах рассказывает о спаривании мечехвостов, я решила держаться от толпы подальше.

– Долго ты прожил в Филадельфии? – спросила я, уводя Эдди от мужчины в потрепанной камуфляжной кепке, так и рвущегося с ним поздороваться.

– Четыре года. Потом, э… – Он скривился в порыве отвращения. – …я влюбился?

– Секси.

– О да, – протянул он. – Когда я вернулся, все изменилось. Мамин дом поднялся в цене в три раза. Появились магазинчики и толпы туристов. Хоть какой-то, но центр. Даже карусель починили. – Он загибал пальцы, перечисляя изменения, и каждый раз качал головой. – И я подумал, блин. Как же я буду беситься, если Эвергрин превратится в город, где у таких детей, как я, – он посмотрел на меня, – или таких, как ты, больше не будет детства. Если «Бильярд» выкупит какая-нибудь компания по продаже недвижимости и построит на его месте жилой дом. Я бы просто не выдержал.

Резко остановившись, Эдди указал вдаль, на залитый теплым светом ресторан у самого океана. Сквозь окна виднелись хорошо одетые люди, смеющиеся за башнями морепродуктов и бокалами мартини.

– Видишь, о чем я? – Руки мягко легли мне на плечи и развернули к пирсу, куда только что подошла частная яхта. – Богачам везде место найдется. Пляж – часть природы, он общественный, но мы понастроили вокруг херни, и теперь это роскошь. Все лучшие виды достаются им.

Я смотрела на него, стараясь сохранять спокойствие, будто мягкое прикосновение пальцев на моей коже не переворачивало весь мир с ног на голову.

– Слова истинного анархиста.

– Шутки шутками, но ты сама понимаешь, что я прав, – медленно произнес он, приподняв брови, и шагнул мне навстречу.

Я действительно понимала. Мы выросли в Эвергрине, а значит, несмотря на финансовое положение наших родителей, мы купались в океане, катались на американских горках, ездили гулять в Нью-Йорк и Филадельфию и учились с ребятами, чьи родители максимум отмывали деньги и писали статусы капсом. Если так посмотреть, мне очень повезло. Я не хотела, чтобы Эвергрин стал местом, которое смогут позволить себе только богатые. При мысли об этом внутри расползалась ноющая тревога, граничащая с яростью.

С яхты сошла женщина, шатко поставив высоченный каблук на пирс. Она была примерно моего возраста.

– Они проложили дорогу в рай и построили там ресторан морепродуктов.

– Вкуснятина, – фыркнул Эдди.

Я вскинула голову и ткнула его в грудь. Он вскинул брови и посмотрел на палец, впивающийся в крепкие мышцы.

– Ты у нас местная знаменитость, так что воспользуйся статусом и заставь свою церковную дамочку прибраться на собачьем пляже. Там кошмар что творится. Дорога вся заросла, я с трудом ее отыскала. Вот тебе и бесплатный пляж, а их осталось немного.

– Как скажешь, – согласился Эдди.

Я вскинула брови, убрав палец.

– «Как скажешь»? Серьезно? И все?

– Да, – рассмеялся он. – А чего ты ожидала?

– Не знаю. Возражений. «Даже не надейся, Миллер».

Эдди цыкнул.

– Что ж у тебя за бывший такой, а?

У меня отвисла челюсть. Я ошарашенно уставилась на него, но ответить не успела – Эдди ткнул пальцем мне за спину и пошел в ту сторону.

– Хромой Тим! Пойду поздороваюсь.

Вскоре из первых уст выяснилось, что Хромой Тим придумал себе прозвище сам. Крестился, так сказать, своими руками, поскольку много лет назад Тимоти Джозеф Войцик повредил ногу во Вьетнаме и с тех пор слегка прихрамывал. Но ходил, будьте уверены, очень даже быстро. Попрощавшись, мы с Эдди продолжили пробираться сквозь толпу к колесу обозрения, обсуждая прозвища, которые возьмем, когда нам стукнет восемьдесят.

– Хочу быть Большим Эдди.

– Да ну, это скучно. Как насчет Долговязого Эда?

– Долговязый Эд больше пирата напоминает. А ты будешь Кокетливой Дель.

– Кокетливой Дель? Серьезно? Я просто вежливая. Лучше уж Большая Дель.

– Ну да, очень говорящее прозвище. «Где там наша Большая Дель? А, да вот же она – вон, смотрите, та женщина абсолютно нормальных размеров».

– М-м, обожаю, когда меня называют женщиной абсолютно нормальных размеров.

– Вот видишь. – Эдди сложил пальцы пистолетиками. – Кокетничаешь.

Наш спор не окончился, даже когда мы забрались в кабину колеса обозрения, схватились за поручни и она медленно поднялась в небо.

Затем колесо обозрения остановилось, оставив нас висеть между желтыми огнями набережной и бескрайним звездным небом. Накатывающие океанские волны омывали песок – иссиня-черный бархат, гонимый ветром. Прохладный чистый воздух овевал лицо и трепал челку, пробираясь в самые темные уголки сознания.

– Все нормально? – Эдди, сидящий напротив, склонился ко мне, мягко коснувшись коленей. Прикосновение отдавало теплом. Он впервые сократил расстояние между нами по собственной инициативе, пусть наши ноги и соприкасались весь подъем. Ощущать его руки на коже было приятно. Наверное, все это время я молча, подсознательно на это надеялась.

– Просто думаю о твоих словах, – кивнула я.

Эдди посмотрел в сторону океана.

– О бывшем или о детстве в Эвергрине?

– Обо всем сразу. Даже сломанные часы дважды в сутки показывают точное время, – усмехнулась я, толкая его коленом. В ответ он крепче сжал руку, и внизу живота разлилось тепло. – Я раньше ненавидела приезжать к Ба в гости.

Он кивнул, закусив нижнюю губу.

– Тебе здесь пришлось несладко.

– Я все надеялась, что Нью-Йорк станет домом, а теперь… – Я покачала головой и грустно рассмеялась. – Не хочу даже думать, что делать дальше. Шутки бы написать.

Большой палец Эдди скользнул по моему колену. Отстранившись, он сцепил руки в замок и опустил между наших ног.

– Может, стоит попробовать написать о возвращении домой.

Я пожевала губу.

– Об Эвергрине.

Кабинка покачивалась на ветру. Эдди смотрел на меня, затянув в жидкий янтарь своих глаз, и молчал.

– Знаешь, почему Эвергрин так называется? – спросил он наконец.

– Из-за деревьев?

– Логично, но на самом деле до шестидесятых годов здесь не было вечнозеленых сосен. Название дал первый служитель маяка. Его жена жила в штате Мэн, и он писал ей письма. Поначалу он ненавидел Джерси – капризная погода, бесконечная зима, слишком жаркое лето, странного цвета вода. Не такая, какая должна быть в Атлантике. Но когда ему пришлось уезжать, оказалось, что он прикипел к этому месту. Ему нравился…

– Ему нравился запах залива, – сказала я тихо.

– Именно, – кивнул он, улыбнувшись. – Запах залива, долгое лето, солончаки. Он уехал – переехал в Филадельфию, кажется, или еще куда-то, – и осознал, что скучает. Перед самым возвращением в Мэн он написал жене: «Я буду любить тебя вечно. Без конца и начала – так же сильно, как полюбил это место. Буду любить, пока волны бьются о берег и пока эта невероятная полоса океана остается вечнозеленой».

Он не сводил с меня мягкого, внимательного взгляда. Что-то снова происходило с нами на молекулярном уровне – как и всегда, когда мы с Эдди оказывались наедине, – и нас сдерживала одна только гордость. Моя.

Но уж если Эдди Родригес и разобьет мне сердце еще раз, то только на моих условиях. Подавшись вперед, я прислонилась к нему и подставила лицо свету луны.

– Ври больше, Ромео.

– Что? – невинно поинтересовался он, придвигаясь ближе и расцепляя ладони. – Все так и было.

– Н-да? Ты его дневник видел?

– Письма к жене, – поправил он. – Да. Они выставлены в музее на маяке.

– Потрясающе, – усмехнулась я. – За десять лет не только похорошел, но и читать научился.

Его ладони снова легли на колени, мозолистые пальцы коснулись ног, придвигая на миллиметр ближе, и он посмотрел на меня из-под пушистых ресниц знакомым задорным взглядом.

– Думаешь, похорошел?

Я подалась ближе.

– И, к сожалению, стал очень забавным.