«21 год, задыхается» – этот вызов не казался тревожным. Скорее всего, тут два варианта: либо у молодого человека ОРВИ и ему из-за боли в межреберных мышцах тяжело дышать. Или же дело в панических атаках. Поэтому на вызов ехали спокойно, не включая мигалки. Я любовалась в окно наступающей осенью и чувствовала себя немного отрешенной. Во-первых, я поступила в ординатуру по анестезиологии и реаниматологии. А во-вторых, стаж на скорой подходил к солидному сроку. Так что имела право расслабиться. Однако не зря говорят: век живи – век учись. Особенно если работаешь на скорой. Спасение жизней далеко не всегда проходит по отработанным алгоритмам чек-листов.

Машина остановилась на узкой улице частного сектора. Нас встречал встревоженный мужчина. На всякий случай закинула на плечо сумку электрокардиографа.

– Ему очень плохо. Очень! – суетился, видимо, отец, выхватив у меня из рук тяжелую ношу.

По дороге в дом замечаю инвалидное кресло с крутыми шинами и управлением. Двери в комнаты – двустворчатые. Очевидно, чтобы хозяину этого транспортного средства было легче передвигаться. «Здравствуйте», – кивает девушка. Тоже в кресле. Захожу. На диване лежит парень. Слышу гул работающего ингалятора. Ого! Похоже, все серьезнее, чем мне казалось.

– У нас спинальная мышечная атрофия[4], – поясняет мама. – Последние недели очень плохо. А тут еще он заболел.

Хотя особо осматриваться некогда, не заметить, что тут живет фанат местного футбольного клуба, невозможно. Везде шарфы с символикой, фотографии с матчей, флажки и прочая атрибутика. Несмотря на почти полную беспомощность, Федя оказался сильной личностью. Впрочем, об этом я узнала позже. А пока я видела страдающего тяжелым генетическим недугом и захлебывающегося мокротой мальчишку. Так, сначала измерим давление. В норме. А вот звуки в грудной клетке мне не понравились. Бульканье на фоне ослабленных дыхательных шумов не сулило ничего хорошего.

– Алло, это 802? Вызовите мне реанимацию, пожалуйста! – Я набирала в шприц лекарство, держа ухом телефон.

– Что там у тебя?

– Респираторный дистресс[5]. Миастения[6]. Спинальная мышечная.

– Что-о-о-о-о-о? – отчетливо слышу недоверие на том конце трубки.

– Отек легких[7] напишите. Приедут, сама объясню.

Разглагольствовать некогда. Бегом к машине за оборудованием. Та ситуация, когда фельдшеру бы неплохо превратиться в семирукого индийского бога, чтобы одновременно катетеризировать, снимать кардиограмму, давать кислород, вводить лекарства. Но приходится справляться двумя.

Наладила увлажненный кислород и организовала маску для измученного Феди. Ищу вены для катетера. Однако они так некстати предательски попрятались. Продолжаю сражаться с ними и слышу короткое «кря». Значит, подъехала реанимация. Выдыхаю с облегчением: втроем гораздо легче. И хотя помощь уже на подходе, такие минуты кажутся часами. И нужно не только оставаться спокойным, контролируя состояние больного, но и утешать взволнованных родственников. Лучший прием – сделать их частью своей команды. Чтобы помогали держать маску или жгут, грели растворы, сооружали штатив для капельницы из подручных средств. Из подавленных, а иногда и агрессивных, люди становятся сосредоточенными и спокойными, понимают свою нужность.

Реанимационная бригада оказалась превосходной. Желающей и, главное – умеющей спасать до победного.

– Юрий Юрич, давайте набор для интубации[8], центральную вену попробуем. Вен периферических нет. Он уже реже дышит, – говорю вполголоса.

Фельдшер Сережа притащил все это молниеносно. Федор уже перестал реагировать – потерял сознание.

– Так, все выходим из комнаты, – командует реаниматолог.

Мы, как и полагается в таких случаях, опустили Федю на пол. Но из-за изувеченного болезнью скелета, он не мог лежать ровно.

– У него вен нет, давайте централку![9] Шею! – аккуратно поворачивала голову парня. Мы искали ориентиры, пальпировали. Однако жуткий сколиоз упрятал очень глубоко не только вены. Раскрывали наборы, доставали салфетки, ампулы. А между тем больной совсем перестал дышать.

– Он остановился! – приложила руку к груди Феди.

– Интубируем! – крикнул реаниматолог.

Сережа взял ларингоскоп (прибор, обнажающий голосовую щель) и эндотрахеальную трубку. Ее и вставляют в ту самую щель, когда человек не может дышать сам.

– Я ничего не вижу! Вообще ничего! Анатомии нет! – отрывисто говорил врач, глядя в рот пациенту.

Начинаем компрессию и вентиляцию мешком Амбу через обычную маску. Грудная клетка деформирована, и пациент как бы приподнят над полом с одной стороны. Как делать эффективный массаж в таком случае, не знал никто. Сергей подкладывает руку под спину парня, а другой начинает делать аккуратные, но сильные компрессии, подобные непрямому массажу детям.

У нас по-прежнему нет венозного доступа. Как и адекватной вентиляции. Прикладывали маску к худенькому лицу Феди, но она не прилегает плотно. Придавливаю маску кулаком, пытаясь добиться хоть какого-то результата.

– Давай еще попробуем, сменим руку, – предложил Юрий Юрич.

Втроем ползаем на корточках по ватным шарикам, разбросанным катетерам и шприцам. Интубировать пациента на полу в принципе трудно. А уж при таких анатомических особенностях так и вовсе практически невозможно. Мы потели, матерились, выдыхали, однако ничего не получалось. И вдруг меня осенило:

– Давай попробуем поставить надгортанный воздуховод!

Учитывая худосочное телосложение и небольшую ротовую полость, идея была, конечно, странноватой. Но других вариантов на горизонте не предвиделось, и мы решили пробовать. Надгортанный воздуховод вставляется глубоко в рот, к началу гортани. В сложных случаях это отнюдь не маленькое устройство помогает вентилировать пациента. Иногда на нем даже проводят наркозы.

– Вошел! Идеально! Дайте аппарат! – прошу доктора. Подсоединяем портативный аппарат ИВЛ. И, о радость! Под нагнетаемым воздухом грудная клетка начинает подниматься.

– Ура, продыхивает!

Федор начинает розоветь, и вот мы услышали биение сонных артерий.

– Завелся, ритм есть! – оповестил Сережа и на радостях воткнул наконец катетер в наружную яремную вену.

Сказать, что мы ликовали – не сказать ничего. Я понимала, что, вероятнее всего, это ненадолго. Но, по крайней мере, мы сделали все, что от нас зависело. И даже больше.

Дверь то и дело дергали родственники, пытаясь хотя бы в щель подглядеть, что же происходит. Переживания их были понятны. И мы им были благодарны, что они смиренно ждали, пока мы закончим, не шумя и не отвлекая.

Мы продолжали готовить парня к госпитализации. Но уже все же можно немного выдохнуть. И с тревогой подумать, что диспетчер мне, наверное, иззвонился, недоумевая, почему так долго не возвращаемся.

Отыскав свое оборудование, выхожу из комнаты и чуть не сталкиваюсь с мамой Феди. Она влетела к сыну, словно не замечая меня. Подмигиваю сидящей в кресле сестренке:

– Мы его все-таки спасли.

Садимся в кабину, и водитель, широко улыбаясь, спрашивает:

– Ну что, спасли?

– Ой, спасли… – разворачиваюсь к окну. За стеклом уже темнота. Тишину вспарывает звук рингтона. Диспетчер.

– Вы что там делали? Почему долго? – кричит в трубку, даже не давая шанса вставить хоть слово. – У вас вызов в соседнем доме: ребенку шесть лет, температура. Два часа уже задержка. Записывай адрес.

Подъезжаем. А я, опустошенная и уставшая, плетусь с чемоданом решать новую клиническую задачу.

Дверь распахнул холеный азиат средних лет.

– Сколько вообще вас можно ждать? – даже не пытается скрыть неприязни он.

– А что случилось, у вас кто-то умер? – интересуюсь, чуть не срываясь в плач от усталости.

– Ну а два часа с температурой ждать – это, по-вашему, нормально? Бахилы вон! – указывает пальцем. Продолжаю стоять на коврике, у двери. Хотелось заплакать и пристрелить этого папашу из воображаемого пистолета.

– Скорая помощь бахилы не надевает. Она спасает жизни. Пока вы не могли сходить за таблетками для своего ребенка, я вашего соседа целый час реанимировала на коленях!

Мы говорили на повышенных тонах. Он злой от долгого ожидания и страха за сына. Я такая же злая из-за усталости и дурацких бахил.

На крик вышла жена.

– Выносите ребенка. Мне таз с водой обработать руки! И табуретку! – распоряжаюсь я.

– Нет, не надо бахил, проходите так. А что за сосед? – уже спокойно спрашивает хозяин дома.

– Врачебная тайна.

Впрочем, вряд ли для соседей история осталась тайной. Пока я занималась температурящим ребенком, мои коллеги отвезли Федора в реанимацию. На следующий день Юрию Юрьевичу позвонили оттуда и восхищались, как это у нас получилось спасти такого сложного пациента дома без спецоборудования. Федя прожил еще три дня. И все же смерть унесла его.

Потом мы читали о парне. Он оказался не только футбольным фанатом, но и юристом, общественником, который боролся за доступную среду для инвалидов. В городских пабликах его называли Маленьким принцем. Мне бы хотелось пообщаться с ним до того, как он стал нашим пациентом. Такая сила воли, такой характер! Не знаю, болезнь ли закалила его или он таким родился. И как безумно жаль, что наши старания в итоге лишь продлили его дни, но не спасли. Иногда и ангелы в синем бессильны.

Когда случаются дискуссии о том, стоит ли вообще спасать человека с тяжелой болезнью, продлевая его мучения, я вспоминаю тот случай. Разве вправе мы решать, кто достоин жить, а кому это вовсе не обязательно? Судьбами распоряжается Господь, а мы – лишь орудия в руках Его.