На низком диване мучился мужчина средних лет. То стонал, то метался под скрип усталых пружин. Судя по тому, что он дня три не брился, боли наверняка сильные. В комнате темно и мрачно. Количество коричневых оттенков зашкаливало: сервант, ковер, трюмо, шторы, диван с креслами. Сквозь виноградную листву в окно с трудом пробивается свет. Между рамами, будто по стойке смирно, стоят винтажные рюмки с солью. Видимо, для сбора лишней влаги. На краешке кресла, сложив руки на переднике, примостилась грустная женщина. Приготовленные блюдце и паспорт с полисом говорили о том, что со скорой здесь знакомы не понаслышке.
– Что вас беспокоит? – обращаюсь к мужчине.
– Живот болит, – отвечает пациент, даже не пытаясь повернуться. Однако сделать это все же придется. Иначе как его смотреть?
– Понимаете, у него онкологию нашли. Простата. Прописали «Трамадол». А он… Он у нас закончился. Только завтра новый рецепт получу, – пытается показать мне бумаги хозяйка.
На удивление мужчина не выглядел изнуренным противоопухолевым лечением. С порога подумалось, что острый живот связан с непроходимостью кишечника, ущемленной грыжей или панкреатитом. Наверное, диагноз поставлен не так давно. Но почему «Трамадол»?
– Можно мне выписку глянуть? Когда вам диагноз поставили?
– 27-го числа.
– Подождите, 27-го, это неделю назад?
– Да.
– А кто прописал вам «Трамадол» и что вы принимали до этого? – я недоумевала все больше.
– Ничего он не пил. Сразу прописали «Трамадол». Участковый в поликлинике, – расплакалась женщина.
– Не плачьте, пожалуйста. Попытаюсь понять и, если получится, помочь, – стараюсь успокоить ее.
– Пожжжжалуйста, уколите «Трамадол», – раздается голос с дивана.
– Я избавлю вас от боли. Но мы не будем делать «Трамадол».
Моя фраза оглушила и без того бледную женщину. А пациент разъярился:
– Каааааак???
– Наркотики – не панацея. Нужны и препараты других групп. С них и надо было начинать, – не отвожу глаз от взгляда мужчины, словно пытавшегося меня просверлить.
– Уколите лекарство! Или вам жалко? – повысил он голос.
– Мне жалко вас, а не лекарство. Вы хорошо переносите «Трамадол»?
– Да. Потом ничего не болит.
– Плохо переносишь, – вступает в спор жена. – Рвет тебя. И давление низкое.
– Послушайте, я просто введу другие лекарства. А если не станет легче, уколю ваш любимый наркотик. И не уеду, пока боль не пройдет, договор? – предлагаю я.
Не дожидаясь ответа, натягиваю перчатки и набираю мощный НПВС со спазмолитиком и адъюванты. Пустые ампулы полетели в то самое, загодя приготовленное блюдце. Первый предполагала сделать внутривенно, второй внутримышечно.
– А почему же врач решил нас сразу подсадить на наркотики? – слышу вопрос жены.
– Не могу знать. Но, полагаю, сделано это не со зла.
– Спину печет, не могу на спине лежать, – стонет пациент.
– Я быстро подколюсь и сразу станет легче, – затянув жгут, ввожу иглу-бабочку с переходником. Раствор медленно поплыл по вене. И пациента стало отпускать. Он широко открыл глаза, моргал, но молчал.
– Этой рукой не шевелите, я иглу пока не убираю, – указала на локтевой сгиб.
Для внутривенных введений лекарств дома удобно использовать устройства для вливания в малые вены. Оно выглядит, как маленькая иголочка с крылышками, к которой подходит короткая трубочка. Можно менять шприцы аккуратно, не обливаясь кровью и не тратить внутривенный катетер, чье устройство более сложное, а количество на сутки – ограничено.
– Поворачивайтесь на бок. Сейчас другой, в мышцу, будет.
Хотя мужчине полегчало, он молчал, будто боялся, что боль вернется.
– Коля, легче? – в вопросе жены и неверие, что все позади, и надежда.
– Д-д-д-даа, – признался Николай. Лицо перестало быть напряженным, гримаса боли сошла с него.
– Ну что, не наврала вам? – в моем голосе и радость, и ирония, и вызов.
…Хотя многие ругают нашу медицину, вообще-то россиянам очень повезло. Можно шутить, что доставка еды приезжает быстрее, чем скорая, однако эта помощь есть. Бесплатная и гарантированная государством. А вот за границей вызов скорой – роскошь, доступная не многим. Ибо счет вам выставят весьма приличный.
Да, мы не всегда приезжаем так быстро, как хочется пациентам. Тому – масса причин. Начиная от пробок и заканчивая банальной нехваткой медиков на подстанции. Поэтому, прежде чем предъявлять претензии, вспомните, что мы работаем на износ и за очень небольшие деньги. А для многих онкологических пациентов скорая становится последним пристанищем по купированию боли.
Позвольте расскажу еще один случай…
Та зима выдалась аномально-снежной для южного, привыкшего к депрессии погоды города. Казалось, где-то на облаках некто нажал на пульте управления кнопку «снег» и заснул. И он все сыпал. Непривычно. Обычно в Ростове снежок дольше пяти часов не гостит. И зимняя сказка быстро превращается в грязное месиво. Но в тот год все было иначе. Такому чуду радовались и дети, и взрослые. Разве что старики, вынужденные тратить деньги на снегоступы и «кошки», не разделяли их восторг. Впрочем, поругивались не только они, но и коммунальщики с водителями.
Движение парализовано. Как и работа скорой помощи. Не помогали ни сирена, ни мигалки. Задержки вызовов доходили до двенадцати часов. Телефоны диспетчеров раскалялись. Там, где можно помочь советом – помогали. Старшие врачи консультировали прямо по телефону. Ну а где требовалось наше физическое присутствие, старались отправить бригаду побыстрее. Трудились в цейтноте. Бригадам даже не разрешали возвращаться на станцию в туалет или поесть – это занимало слишком много времени. Мы брали еду и термосы с собой и просились в туалеты районных поликлиник.
– Бригада 802, пишите вызов.
Едем к восьмидесятилетней бабушке с больным сердцем. Едем с задержкой на пять часов. Впереди – узкая, утопающая в сугробах улица. Да еще и с перепадами высот. Спуститься по такой на «газели» с «лысыми» всесезонными шинами почти нереально. Бог знает, сколько это займет времени. И на какие страдания обречет следующего пациента, который уже давно ждет нас. Голодная и уставшая, решаюсь спуститься пешком. Машина же пусть ждет в проулке.
– А если госпитализация, на горбу потянешь? – вроде как с заботой спросил водитель.
– Посмотрим. Но спускаться не надо – застрянем на хрен. Когда эти сутки уже кончатся? – Выбираюсь из машины в высокий снег, и обувь, и без того не слишком сухая, моментально промокает уже до основания. С чемоданом и сумкой с электрокардиографом на спине плетусь метров двести. В маленьком домишке теплится свет. Стучу в ворота. Ждать, пока их откроют, приходится долго. Но и я припозднилась. Вспомнилась фельдшер, которая в таких ситуациях говорила: «Надеюсь, никто не умер?» Но я так шутить не решилась. Хотя понимала, что разрядить обстановку не помешало бы. Хватило лишь на коротко-оптимистичное:
– Фух. Ну что, дождались? Показывайте, куда идти.
В ответ – молчание. Разве что одна из женщин расцепила руки и повела меня к больной. Хотя на дворе XXI век и избушка, хоть и на окраине, но в городе-миллионнике, русская печь тут явно не для декора. Ее топят.
На кровати с подушками-горкой – сухонькая бабуля в платочке. Одежда – словно капустные листы: сорочка, кардиган старого пошива, жилетка, синяя юбка, кофейные колготы. Ноги в мягких, теплых чувяках едва касались плетеного половика. Увидев ее, поняла, что начну поддержку с установки АГВ.
– Похоже, вам уже лучше стало?
– Где лучче, дите? Задышка у меня, сердце выпрыгивает, живот болит, лицо горит. Не знаю что, – отзывается старушка.
Измеряю давление и расспрашиваю бабулю и родственников, что случилось. Классика жанра: отсутствие карточки. Ни дома, ни в поликлинике. Крепкая, видать, бабуся, раз по врачам не ходила. Но делать нечего – работаем.
За долгое ожидание доктора решила вознаградить их полным обследованием и советами. Это и сократило бы риск повторного обращения, и не увеличило вероятность госпитализации. Так под разговоры сняла бабушке ЭКГ, пропальпировала живот, измерила глюкозу, снизила давление и подсказала о скоропомощных таблетках. Не забыв упомянуть о необходимости постоянной терапии и постановки на учет к терапевту. Даже о вреде печного отопления не забыла напомнить. Чем окончательно растопила лед недоверия родственников. Кажется, они даже что-то записывали за мной. Когда уже подалась на выход, одна из молодых женщин тоже стала поспешно обуваться:
– Стойте, я вас вывезу наверх.
– Спасибо, – удивилась я.
Добровольная помощница открыла заднюю дверь внедорожника, подхватила мой чемодан и аккуратно поставила его. Я села на переднее сиденье. С разгона мощная машина вскарабкалась на бугор. Аккурат рядом с залепленной снегом скорой.
– Спасибо вам большое! Мы сначала так злились на всю эту ситуацию, но ничуть не жалею, что мы столько прождали именно вас. – От этих слов как-то сразу потеплело на душе.
– На здоровье. Займитесь здоровьем бабушки, она у вас молодчина. Ну а за опоздание еще раз простите. Не все нам подвластно. Особенно погода. Мы на работе чаи не распиваем, поверьте.
– Теперь я поняла. Спасибо. Извините.
Я села в машину и стала писать карту. В этом вызове не было ничего особенного: ни интересного клинического случая, ни героических спасений – ничего. Кроме искренней благодарности, которую помню до сих пор.
Почему? Да, наверное, потому, что в том домишке во мне увидели не только безликого доктора, а человека. Уставшего, голодного, но готового продолжать хорошо делать свою работу в любых условиях.
Мне хотелось бы попросить каждого, кто ожидает скорую, помнить о том, что ни один врач или фельдшер не хочет сделать вам плохо. Ехать долго и калечить. Все хотят обратного. Но камней преткновения слишком много. В первую очередь, вы не одни. Тех, кому плохо – много. А помогаторов гораздо меньше. Но образ врача в сознании людей рисуется слишком божественно. И от того мы – пациенты – забываем об эмоциях тех, кто спешит на помощь. А они тоже тревожатся, нервничают, негодуют. Врачи – такие же люди, а не святые. Они тоже хотят есть и спать. Устают. Болеют. И у них тоже есть проблемы. И насколько долго они пробудут в профессии, зависит и от вас. От вашего благоразумия и простой человеческой доброты.