– Бригада 805, свободны? – голосу из рации приходилось состязаться в громкости с Ваенгой. Певица явно побеждала. Пришлось прикрутить звук как раз на словах «же-ла-ю, чтобы все были здоровы». К здоровому скорую вряд ли вызовут. Так и есть: умирал пятимесячный младенец.

Когда сообщают такое, и у опытных реаниматологов, и тем более у фельдшеров-новичков сердце екает. Особенно если работаешь один в бригаде. Почти бездыханного младенца пытаешься реанимировать не в палате – на дому и с минимальным набором средств.

Сразу представляются страшные картины: окоченелый трупик крохи, которого обнаружила мама; внезапные детские судороги, аспирационный синдром и остановка дыхания. И все это на фоне упавшей в обморок бабушки, обезумевшего от горя отца. А случаются и более страшные, криминальные истории. В любом случае невесело.

Но ты командуешь водителю, он врубает сирену, и вы несетесь, игнорируя красные сигналы светофора, чтобы успеть. По пути перебираешь варианты тактик. Где смотреть маленького пациента: дома или лучше сразу в машину? Какая больница ближе? В заранее надетых перчатках руки быстро потеют. Тахикардия не отпускает, пробиваясь экстрасистолами. Ожидание в неведении – мучение и сильный стресс.

Подъехали. Выпрыгиваешь на ходу, залетаешь в квартиру, а там… Тишь да блажь. Видите ли, маме просто показалось, что ребенок умирает. Он поперхнулся, долго кашлял и чихал.

Конечно, мы рады, что никакой катастрофы не случилось, и все живы-здоровы. Вот только какую брешь в моей собственной нервной системе пробил этот повод, мало кто догадывается. Ведь никто не в курсе переживаний докторов. А таких случаев даже за одни рабочие сутки бывает не один и не два.

К слову сказать, в моей десятилетней практике ни один вызов, как уверяли родные, к «умирающему» не закончился смертью. А вот вроде бы безобидные «раскалывается голова», «одышка», «боли в груди» становились летальными.

Бесспорно, далекие от медицины люди не всегда могут понять реальную тяжесть состояния: часто преувеличивают, бывает, намеренно врут, чтобы к ним быстрее приехали, а иногда – недооценивают. Но они и не обязаны понимать. Однако если ситуация прояснилась, ведь всегда же можно сделать повторный звонок и сообщить об изменении состояния, не так ли? Только это, увы, случается нечасто.

Условно делю реакции свидетелей внезапных тяжелых заболеваний на четыре типа. И совсем неважно, на улице они вызывают скорую прохожему или ждут помощи родственнику дома.

1 – адекватные. Они напуганы, но стараются держать себя в руках. Не совершают бессмысленных действий, не кричат и не заводят понапрасну других. Сотрудничают с прибывшими медиками. Стараются помочь объективно и действенно. Таких не очень много, но они незаменимы.

2 – паникеры. Выводят из себя окружающих плачем, криками, броуновским движением, киданиями на пострадавших и врачей. Причем отнюдь не от вида оторванных частей тела, моря крови, а порой просто от лежащего на земле человека. Такие личности весьма мешают докторам.

3 – впадающие в ступор. Люди буквально деревенеют. Можно приставить к забору, и они будут стоять как замершая на месте морская фигура. Даже когда у докторов совсем-совсем нет помощников, рассчитывать на таких не стоит. Не смогут даже позвать на помощь, не то что действовать по команде или проявлять разумную инициативу.

4 – советчики. Непрошеные и бесполезные. Они не мечутся, не показывают растерянности, хотя на самом деле тоже напуганы. Не кидаются делать искусственное дыхание или помочь донести пациента. Зато громко комментируют происходящее, дают рекомендации. А еще – бесстыдно критикуют докторов. То скорая ехала слишком долго, то, понимаешь ли, спасаем не так.

…Умываясь по утрам после смены, всегда считала, сколько вызовов из тех двадцати за сутки требовали моей помощи. Иногда это был один, а иногда – два. Рекорд – четыре. То есть только четыре пациента из двадцати реально нуждались в приезде скорой. Остальные вполне обошлись бы и без нас. Вот такая вот арифметика. А требуют от нас при этом скорости гепарда и эмпатии матери Терезы на любой случай. А сами бы так смогли? И сколько дней?