Татьяна Сергеевна была любима мной именно за искренность, иногда граничащую с нелепостью. Например, она говорила, что пошла в медицинский, потому что тетя в приемной комиссии работала. Впрочем, родственные связи не помешали стать хорошим кардиологом и открытым, порядочным человеком. И по отношению к пациентам, и к коллегам. Худенькая, невысокая, с веснушчатым носиком и широкой улыбкой, Таня недавно вернулась из декрета. Она работала врачом кардиологической бригады, но не строила из себя всезнайку. Зная это, когда мы ехали на клиническую смерть, спрашивала ее:

– Дефибриллятор берем?

Док высовывалась в окошко, как ребенок, покупающий мороженое в киоске, и так же наивно спрашивала:

– Аринкааааа, ты что, правда это все умеешь? Я так хочу тоже научиться!

В ответ я лишь смеялась. Таня относилась к пациентам со вниманием, разговаривала участливо. Более того, ей всегда было кому позвонить. Так случилось, что одногруппники занимали, кажется, всю медицинскую нишу: от детского инфекциониста до сердечно-сосудистого хирурга. Поэтому, если не знала ответ на вопрос, могла «сделать звонок другу», в смысле проконсультироваться у, например, ведущего врача области, а по совместительству сокурсника. Ее выразительную мимику и громкий голос ни с кем не спутаешь. Бабушек успокаивала не только словами, но и интонацией.

– Вы здоровы, голубушка. У вас все будет в ажуре, – поглаживая шершавую старушечью руку, убеждала Татьяна. Я любила с ней работать. Было весело и спокойно. Одно из таких дежурств запомнилось надолго.

Вызов к 26-летнему парню не предвещал проблем. Повод вроде простой: боли в животе. Скорее всего, дело закончится госпитализацией и выздоровлением через неделю-другую.

Вот и распахнутые ворота нужной нам автомойки.

– Кто. Вызывал. Скорую. Помощь? – чеканя слова, произносит Татьяна Сергеевна.

– Мы! Сюда! – выбежал встревоженный парень.

А вот, похоже, и наш пациент. Худой, с опущенной головой, скукожившийся от боли, он почти висит на плечах приятелей.

– Тут негде его посмотреть? – спрашивает врач.

– Не-не. Давайте сразу в машину, – отзывается один из «носильщиков».

Водитель дядя Коля, кряхтя, вылез из-за руля и пошел открывать двери. Парня по рельсам закатили в карету. Он стонал от боли, не открывая глаз и все старался повернуться на бок. Я посмотрела на него и подумала: сегодня он умрет. Не знаю, откуда у меня взялась эта мысль, и постаралась отогнать ее, как назойливую муху от арбуза. Мальчик мало походил на пациента с аппендицитом или кишечной коликой. Похоже на перитонит. Татьяна Сергеевна почти опустилась к нему:

– Что с тобой случилось?

– Из-би-ли… – прошептал пересохшими губами наш пациент.

Таня спустила манжету:

– 130/85. Тахи есть. Ложись на спину, посмотрю живот.

Парень с гримасой боли неохотно распрямлялся из позы морского конька. Он извивался и пытался защитить живот руками, будто болело везде. Брюшная стенка была напряжена. Кожный покров – ни бледен, ни влажен.

– Когда тебя избили? Кто и где? – продолжала доктор Таня, пока я переносила сведения в карту.

– Ввввчера. В живот били ногами. Не знаю их, – стонал парнишка.

– А что же вчера никуда не поехал? – поинтересовалась я.

– Не было так плохо. Вообще ничего не беспокоило.

– Ясно. Поедем в БСМП. Укажем, что травма живота, – констатировала Таня и пересела в кабину.

– Давай уколю ему «Кеторолак», – предлагаю доктору.

– А клинику не смажем, не поругают нас хирурги? Коли, – решается Татьяна Сергеевна.

Сделала обезболивающие, и мы рванули в больницу. Смотрела на сжавшегося в комок парня и гадала: что же с ним произошло? Не исключено, что подкапсульный разрыв селезенки. Он сразу может не давать клиники, но к концу суток заявит о себе перитонитом. Поскорее бы доехать. Мы мчались под непрекращающиеся стоны: «Больно, больно, больно».

А я только сочувственно отвечала:

– Ну потерпи немного.

Это спустя пяток лет уже работала иначе, с адекватным обезболиванием и прочими фишками. А на самой заре моей практики миф о запрете на анальгетики при болях в животе был очень распространен. Ведь хирурги в таких случаях пеняли на стертость клинической картины. По их мнению, пациент должен героически терпеть, чтобы врачи могли поставить правильный диагноз.

Наконец, машина забралась на эстакаду, а я побежала за носилками. Мы определили парня. С не покидающим чувством тревоги принялась штудировать рапортичку – документ, куда следовало педантично внести использованные лекарства и материалы.

Потом был новый вызов. И еще один. Законстатировали повешенного. Провели успешный тромболизис[28]. Потом Таня достала рыбную кость у ребенка из миндалины, облегчив работу ЛОР-врачам ЦГБ. Мы даже умудрились поспать. Разбудили нас в семь утра. Однако не на вызов.

– Старший следователь отдела милиции № 8 Иванов, – представился полицейский в синей форме. – Я по поводу вашего вчерашнего пациента. С травмой живота, помните? Вы доставили его в больницу.

– А по какому вопросу? Он нам сказал, что неизвестные избили его. Место, где это случилось, не назвал? – вступила в разговор Таня.

– Он скончался в больнице через два часа после госпитализации. Смерть в течение суток в стационаре на криминальную травму. Так что обязан вас опросить.

Меня бросило в жар, голос внезапно осип:

– От чего он умер, не говорят?

– Вскрытие теперь покажет. Сказали, что даже не успели до конца обследовать.

С наших слов Иванов записал все, что мы знали, и отпустил. Мы шли по коридору, и я призналась:

– Отвечаю, Тань, я сразу подумала, что он умрет.

– Да ты чоооо? – изумилась доктор.

Конечно же, у нее нашлось кому позвонить. Среди ее товарищей по вузу имелся и судмедэксперт. Вскрытие показало, что причиной смерти стала кардиомиопатия[29]. Живот был «чист и сух», органы брюшной полости целы. Имела место атипичная клиника повреждения миокарда – абдоминальная. Вот почему на любые боли в животе показано снимать электрокардиограмму. Мы этого не сделали, не хотелось тратить время, которого и так было в обрез. А оказалось, травма живота – лишь ничего не значащее совпадение. Смогли бы мы спасти больного, если бы видели изменения на ЭКГ? Не факт. Могла бы ЭКГ ничего не показать? Вполне.

Кардиомиопатии – частая причина внезапных смертей молодых, спортивных и вполне здоровых людей. Эта болезнь сидит в человеке с рождения и может долгое время не заявлять о себе. Не выявляться на исследованиях. И внезапно, как у нашего пациента, поставить точку в судьбе.

Здесь не было врачебной ошибки. Но нужно было прислушаться к клинической интуиции. В который раз убедилась: она существует. Ты вроде не в силах объяснить почему, что и как, однако понимаешь, здесь что-то не так.

Такие ощущения у медиков появляются после нескольких лет работы, как компенсаторно-приспособительная реакция, предназначенная для бессознательной защиты организма. К ней надо прислушиваться и искать варианты ответов.

С того дня уважительно отношусь к профессиональному чутью. Оно не раз в корне меняло предварительные диагнозы и спасало жизни пациентам. Например, когда обезумевшие от внезапной агрессии дедушки родственники думали, что он сошел с ума, а причиной всему оказался геморрагический инсульт. Или когда тридцатилетняя корпулентная блондинка утверждала, что отравилась чебуреком, а оказалось, ее боли в эпигастрии и рвота – крупноочаговый инфаркт миокарда.

Этот бесценный опыт я принесла с собой в анестезиологию и реанимацию. И поняла, что это не бред сумасшедшего. И если проскользнула мысль «а не интубировать ли мне пациента?» – интубируй. Второго случая уже не представится.