К мусорным бакам, по-утиному перекатываясь с ноги на ногу, двигалась старушка. Маленькая, сухонькая, смуглая. Плащ из 80-х никак не вязался с теплой и такой же старой шапкой. Дряблые мочки ушей оттягивали крупные золотые серьги с аметистами. На ногах – калоши и присборенные у щиколоток хлопчатобумажные колготки. Такие в детстве довелось носить и мне. Впалые губы-ниточки скрывали недостающие зубы. А вот глаза – не выцветшие, как у стариков: выразительные, карие. Ими она и разглядывала содержимое контейнеров. Деловито, как опытная хозяйка, что приценивается на базаре. Периодически запускала руку внутрь, доставала что-то и презрительно кидала обратно: не годится. Добравшись до последней мусорки, поставила свою тележку и деформированными болезнью руками принялась разбирать содержимое, развешивая одежку на края бака.

На контрасте с бабулей из соседнего подъезда вышел парень: опрятный, в белоснежных кроссовках, легкой курточке. И наверняка пахнущий хорошим парфюмом. Похоже, блогер. Во всяком случае, он достал смартфон и, судя по всему, стал вести репортаж, в центре которого, конечно же, оказалась нищенка.

Наблюдая за этой картиной, я писала карту вызова. Парень забежал в магазин. А бабуля, шурша многочисленными кульками, забрав из мусорки пластмассовую детскую пчелку-каталку без одного крыла, мужскую олимпийку и ядерно-желтого цвета поломанный тренажер, стала покидать двор. Блогер – добрая душа – догнал уходящую сгорбленную фигуру и на камеру вручил пакет. А в нем – батон, молоко, масло, какие-то банки. Однако вместо спасибо получил довольно злобный взгляд. Забрав добычу и подарок, старушка молча продолжила свой путь.

А я улыбалась. Узнала нашу постоянную клиентку. Тамара Константиновна вызывала скорую ежедневно и по любым поводам. Померещились ли ей чертики или нужно попасть к терапевту – набирала нас. Пенсионерка была не только не бедна, но и способна накормить деликатесами и себя, и блогера. У нее на попечении находилась тройка весьма упитанных котов, похожих на булгаковского Бегемота. Только в отличие от последнего, они неинтеллигентно гадили прямо в хозяйкиной квартире и зловонное амбре разливалось по этажу.

Участковых врачей Тамара Константиновна тоже атаковала. Каждую неделю у нее были направления на госпитализацию с разными диагнозами – от кровоточащего геморроя до инсульта. Собираясь в больницу, непременно прихватывала пару мешков с вещами. Было ли там что-то жизненно необходимое, сказать сложно. Мне же казалось, что это – богатства с прилегающей мусорки, поскольку однажды разглядела там киндеровские фигурки и головку голландского сыра – ну как без этого, собственно, в хирургии лежать? Почти всегда ее путешествия в больницы заканчивались скорым возвращением домой, ибо «больная» была соматически совершенно здорова. С чем мадам категорически не желала соглашаться. И уже к вечеру на подстанции вновь висел вызов со знакомым адресом и новой хворью.

Старшие врачи шутили, что такие вот постоянные клиентки созваниваются и договариваются между собой:

– Ну че, ты сколько раз сегодня вызывала? Три? А, ну сейчас я тогда еще наберу.

Не «обслужить» их нет никакой возможности – мы обязаны реагировать. Приходилось ехать, ублажать, успокаивать. Как минимум до завтра.

Я никогда не видела у Тамары Константиновны родственников. Но слышала, они звонили ей. И даже ухаживали, помогали делать ремонт. Хотя мне кажется, в большей степени она нуждалась в другом – консультации психиатра.

Была у нас еще одна фигура в районе – 85-летняя грузная женщина, наша бывшая коллега. Когда-то она работала поликлиническим врачом. А ныне допекала нас. Она звонила ровно в 5 утра – хоть часы сверяй. Ее стабильно беспокоили давление, головокружение и несправедливость жизни. Приехав на вызов, долго ждали, пока доктор добредет до домофона.

– Кто там? – скрипела бабуся.

И если какой-нибудь замерзший на ледяном ветру мужчина-фельдшер нервно отвечал: «Скорая. Открывайте, холодно!» – дама демонстративно бросала трубку. И ждала, чтобы, как говорится, ты вышел из класса и зашел нормально. Не открывала, не дождавшись нового звонка.

Когда бригаде все же удавалось проникнуть в квартиру, нас никто не встречал. Пациентка возлежала на небольшом диванчике, раскинув отечные ноги. На руке – манжета тонометра, на голове – повязка. Звуковое сопровождение в виде стонов прилагалось. Требования к нам – одни и те же: давление три раза на каждой руке, кардиограмма, подробная беседа по предлагаемым препаратам, с непременным учетом мнения пациента. Ведь она – врач! И, между прочим, офтальмолог. Попытаешься увильнуть от глюкометрии – лишь накажешь себя. Через пару часов приедешь снова.

Внешний вид, грязь и раскардаш в квартире, манера общения – все выдавало ее скверный характер. Один ребенок доктора умер, другие жили далеко и не справлялись о самочувствии матери. Вначале было жаль ее. Я осуждала детей и старалась говорить на отвлеченные темы: расспрашивала о былой работе, личной жизни. Однако наша Фрекен Бок молодость вспоминала неохотно и быстро дала понять, что я занимаюсь не своим делом. Поэтому начала понимать родственников бабули. Общаться с таким человеком крайне сложно. С одной стороны, она сохраняла ясный ум и дееспособность. Но с другой – для окружающих ядовитый характер превращал эти плюсы в минусы. Дама умела больно уколоть, зло пошутить. Наверное, это и стало причиной одиночества, которое она пыталась утопить в утренних вызовах уставших врачей. По злой иронии судьбы умерла, так и не распознав по-настоящему угрожающее жизни состояние, не успев вызвать скорую.

* * *

Время к полуночи. Бессвязный высокий крик вспорол тишину. Возле «Пятерочки» – женщина. Ей плохо. В луже мочи сидит старушка лет 80. Если бы не фасад дома, поддерживающий спину, она бы наверняка завалилась на асфальт. Под серым пальто – ночная рубашка. Прохладновато для весны. Ботинки без шнурков. Бесцветные волосы неопрятно уложены на затылке. На ее крик из соседних домов сбежались сонные жильцы. Приехала даже директор магазина и что-то объясняла толпе. Пэпээсники прятались под деревом, пока не увидели скорую. Подбежали ко мне довольные, будто я – их мать и забираю из детского сада.

– Ну что, увезете бабушку?

– Куда? Домой к себе? Так я только утром попаду туда, – иронизирую, доставая чемодан для осмотра пациентки.

– Бабуль, здрасте. Как дела? А чего вы кричите?

– Ииииинах… й! – послала меня вдоль по Питерской нетрезвая особа.

О том, что она изрядно пьяна, говорили не только маты, которыми крыла всех, кто приближался к ней, но и пустая бутыль водки, недоеденный бутерброд с колбасой. Багрово-розовые, отечные ноги – то ли следствие рожистого воспаления[26], то ли сахарного диабета[27].

– А вас-то че вызвали? На бабку? – обращаюсь к стражам порядка.

– Дык, нарушает общественный порядок. Кричит. Будит округу. Не могли не среагировать, – отозвался пухленький молодой полицейский.

– Как вас зовут? У вас что-то болит? – возвращаюсь к бабусе.

– Отстань! – пьяненько махнула рукой та.

– В больницу поедете? Где вы живете?

– Никуда я не поеду. Пошли на хххххх… й! – продолжала агрессировать ба.

– Она постоянно тут сидит. Живет где-то рядом. Люди ей хлеб покупают. И водку, бывает, тоже. Вот и наклюкалась. А меня из дома вызвали, – управляющая магазином чуть не плакала.

– Ну а вы-то здесь при чем? Она же не внутри магазина, – пожалел ее кто-то из толпы.

– Не знаю. Участковый решил, что виновата, – отзывалась девушка.

Я подошла к пэпээсникам:

– Ребят, она от помощи отказывается, забирайте-ка ее в отдел.

Один из сержантов оторвался от телефона:

– Так она ж не ходит. Куда мы ее заберем?

– Кто сказал, что не ходит? Она просто пьяная, сидит в ссанине. Как-то же пришла сюда.

– А вдруг у нее инсульт случился? Докажите сначала, что у старой все хорошо, и мы заберем.

– Она отказывается от осмотра, ты же видел, – перехожу на «ты» в запале.

– Ну… Мы тоже ее не заберем, – снова уткнулись в телефоны парни в погонах.

Пока мы препирались, баба периодически орала, как мартовский кот на крыше. Сочувствующие пытались с ней разговаривать, успокаивать, но у женщины на все был один ответ и одно направление.

– Что мне делать? Народа до фига: полиция, соседи. Наверное, скоро и «Дон-ТР» подтянется репортаж снимать, – звоню старшему врачу. У меня самой уже от криков раскалывалась голова. Лучше уж на ДТП, а следом – на инфаркт с отеком легких, лишь бы убраться подальше от этого бедлама. И чтобы не слышать вопросов: «А почему вы ее не забираете?», «Когда она уже заткнется?», «Давайте отвезем ее домой»…

Ничего лучше, чем вызвать психиатрическую бригаду, мы с диспетчерской не придумали.

Из переулка выехала машина с темными стеклами. Врач выпрыгнул и на ходу, не дожидаясь санитаров, начал кричать, словно конкурируя с пациенткой. Похоже, радости от вызова к алкоголичке он тоже не испытывал. Периодически подходил к сидящей на асфальте и зачем-то спрашивал:

– Матушка, мы где находимся?

Она все так же невидящим взглядом смотрела сквозь собеседника и посылала его подальше.

Выездной психиатр долго кричал, размахивая руками. На бабку. На толпу. На власть. Народу это надоело, и жильцы постепенно стали расходиться. Спустя время начала трезветь и возмутительница спокойствия. Пыталась ползти на четвереньках, замолчала. Отдышавшись, врач из спецбригады уехал по-английски. Словно доиграл свою роль в этой трагикомедии. Мы тоже отчалили, на прощание поставив полицию перед фактом, что это – исключительно их клиент.

Я ехала в машине и мысли наслаивались одна на другую. О том, что мы порой жалеем не тех, кого в реальности стоило бы. И что иной раз наша доброта – не во благо. Ну вот кто и зачем купил старой женщине водку? Из каких таких благих намерений? И почему старость – всегда равно мудрость и безнаказанность? С чего это количество прожитых лет должно быть сигналом к снисхождению и жалости?

Все оттого, что слово «бабушка» такое мягкое. От него пахнет сдобой. Оно не может обидеть или поступить неправильно. А в общем-то нет ничего удивительного в том, что люди бывают разные. Но неминуемо стареют все: и праведники, и неисправимые грешники.