Лендворец – мой любимый район. Вообще-то он назывался Ленгородок, но из-за построенного после революции дворца труда чаще всего эту местность называли Лендворцом. Он раскинулся на правом крутом берегу реки Темерник. С высоты хорошо был виден центр города, железнодорожный вокзал, многочисленные ростовские дворики.

Брусчатка, уличные колонки вкупе с отсутствием водопровода и канализации – иногда мне казалось, жизнь застряла тут в 20-х годах прошлого века. Населенная рабочими расположенных неподалеку заводов, табачных фабрик и паровых мельниц, эта часть города в те годы считалась окраиной. Причем небезопасной и революционной. Кровопролитная стачка рабочих в 1902 году случилась именно тут.

В наши дни это местечко перестало быть исключительно пролетарским. Здесь живут и вполне состоятельные, успешные ростовчане, много студентов. Впрочем, и деклассированных элементов тоже хватает. В общем, весьма своеобразный райончик. Но я любила его. За красоту зданий, дыхание истории, колоритных обитателей.

Сюда мы часто срывались на вызовы. Приехали и в этот раз. Переулок Саши Чебанова, кирпичная трехэтажка 30-х годов. В парадной нас встречает парнишка в спортивном костюме и c незажженной сигаретой во рту. Предложив помощь, взял мои чемоданы. А я и не сопротивлялась.

Еще на лестнице почувствовала запах то ли борща, то ли котлет с тушеной капустой. Так по-выходному, по-домашнему, что завидно, когда дежуришь. В комнате с зеленым ковролином – кроватка с играющими близнецами. На диване, с повязкой на лбу – женщина. На мое появление не отреагировала вовсе. Скорее всего, решила я, головная боль настолько сильная, что и повернуться не может. Моя догадка оказалась верной.

Первым делом померила давление, пытаясь шутить, что с такими активными крохами-близнецами неудивительно чувствовать себя разбито.

– Сто пятнадцать на шестьдесят ваши цифры? – спрашиваю, ожидая, пока манжета тонометра медленно «выдохнет».

– Да, давление у меня нормальное всегда. Но голова!.. И ничего не помогает. Может, у меня инсульт?

– Ну зачем же так сразу думать о плохом? Ну какой инсульт? Сейчас посмотрю, и мы разберемся.

Я проверила все: менингеальные знаки, позу Ромберга, пальце-носовую пробу[15], измерила глюкозу, сделала ЭКГ – все в норме. Но мигрень-то у 28-летней мамы близнецов есть! Смешав обезболивающий вунш-пунш в разных шприцах, решила заглянцевать бензодиазепинами для пролонгированного обезболивающего эффекта. Чтоб девушке полегчало наверняка. Проделываю манипуляции, а параллельно говорим о консультации невролога.

– А мы не поедем в больницу? Это точно не инсульт? – волновалась больная.

– Признаков инсульта нет, а с головной болью вас никто не положит. Так что смысла ехать не вижу. Потерпите немного, сейчас полегчает. Потом поспите. А завтра все и пройдет. Минут через десять слышу расслабленное дыхание.

– Ну, что, уже лучше?

– Да, немного, – шепчет девушка.

– Завтра терапевта вызовите. А может, и к неврологу получится попасть, он лечение назначит, – начинаю прощаться. И спохватываюсь: – Ой, чуть не забыла. Вам нужно подпись вот здесь поставить.

Девушка смотрит в карту и говорит, что ничего не видит.

– Ну как это не видишь? Близорукость? Линзы не надела? Очки нужны?

– Да не было у меня плохого зрения. Просто эти пять дней, что голова болит, видеть плохо стала. Вот вас, к примеру, почти не вижу – только очертания, – пыталась написать ровно свою фамилию пациентка.

Вернулась на «базу», а эта фраза о плохом зрении никак не выходила из головы. Засела как заноза. Однако повторного вызова не последовало – несколько раз справлялась у диспетчерской – и я успокоилась. Выходит, мои анальгетические схемы помогли.

В воскресенье линейный врач СМП высшей категории и мой хороший товарищ Оля озадачила:

– Слушай, ты была в среду на Саши Чебанова у девчонки с больной головой?

По спине пробежал холод:

– Да. А что случилось?

– Да я ее отвезла вчера. Короче, приехала на повтор после Соловья, они уже собирались в больницу. В ЦГБ, конечно, брать не хотели. Но в итоге с боем сделали КТ.

– И что там, ОНМК? – с ужасом выдохнула я.

– Рассеянный склерозище оказался. Дебют. Ее в итоге все же положили.

– Точно! Склероз… зрение… беременность… вот я дураааа! – корила сама себя.

Рассеянный склероз – заболевание, при котором иммунная система атакует головной и спинной мозг, вызывая повреждения нервной ткани, а именно ее миелиновой оболочки. Эти процессы нарушают проведение электрического импульса по нервному волокну и приводят к образованию рубцов – склеротических изменений или бляшек. Как следствие – нарушения когнитивной, эмоциональной, двигательной, чувствительной и зрительной функций. Почему иммунная система разрушает миелин, неизвестно. Однако прослеживается наследственная связь. Пусковым фактором нередко становится стресс. Как эмоциональный, так и стресс-реакция организма на тяжелую инфекцию или беременность.

Болезнь обычно больше любит женщин. Причем молодых. Симптомы варьируются и зависят от локализации и тяжести повреждения нервного волокна. Часто дебют заболевания выливается в проблемы со зрением (снижение остроты, двоение в глазах), неустойчивость походки, слабость в конечностях и общую утомляемость. Клинические проявления могут появляться и исчезать, а могут оставаться долгое время. Рассеянный склероз тяжело диагностировать на ранней стадии. Он вообще нередко является диагнозом исключения. Подтвердить его можно на МРТ, а также оптической когерентной томографией, методом вызванных зрительных потенциалов и люмбальной пункцией. Вылечить болезнь полностью невозможно. Это тяжелый хронический и инвалидизирующий недуг. Однако можно и нужно пробовать замедлить дегенерацию нервной ткани, бороться с симптомами и профилактировать осложнения.

Не то чтобы я допустила какую-то роковую ошибку, нет. Дебют рассеянного склероза – не скоропомощное показание к госпитализации. Тем более фельдшеру, работающему в одиночку, вообще сложно это определить. Да и история произошла задолго до популяризации Калгари-Кембриджской модели медконсультации, той модели, при которой врач и пациент – союзники. Так что я на тот момент действовала правильно. И все же было обидно, что не разгадала этот клинический ребус. Ведь я могла бы сократить страдание женщины на несколько дней, определить правильный вектор для диагностики. Однако история сослагательных склонений не знает. Что случилось, то случилось.

Но выводы я сделала. И поняла, как важно не просто слушать жалобы, а слышать их, обращая внимание на мелочи, пусть даже кажущиеся незначительными. Только такой подход позволит поставить верный предварительный диагноз. Жалобы, анамнез, детальный осмотр пациента – вот те три столпа, необходимых для диагностической гипотезы. Ну а прочие уточнения – это уже позже.