После того, как Эли убил Виктора, дальнейшее происходило словно во сне.

Сначала разразился хаос. Красные и синие огни, сирены, копы, бегущие в «Фалкон-прайс», и ужасное осознание того, что они не на его стороне.

Затем наручники, настолько тесные, что врезались в запястья Эли, и черный капюшон, скрывающий из вида труп Виктора, и залитый кровью бетон, приглушающий голоса, приказы и хлопанье двери, стерший, кроме собственного дыхания Эли, стука его сердца и отчаянного шепота.

Сожгите тело. Сожгите тело. Сожгите тело.

Затем камера – больше похожая на бетонную коробку, чем на комнату, – где Эли снова и снова молотил кулаками по двери, пока пальцы не сломались и не зажили, не сломались и не зажили – а на стали ни царапины, лишь следы крови.

А потом, в конце концов, лаборатория.

Холодный стол, тугие ремни, которые врезались в кожу, белые стерильные стены, слишком яркий свет и химический запах дезинфицирующего средства.

В центре всего этого человек в белом, чье лицо маячило над Эли. Темные, глубоко посаженные глаза за черными очками. Руки в перчатках.

– Меня зовут доктор Хэверти, – представился мужчина.

Продолжая говорить, он взял скальпель.

– Добро пожаловать в мою лабораторию.

Наклонился ближе.

– Скоро мы начнем понимать друг друга.

А потом он начал резать. Препарирование – так это называется, когда субъект уже мертв. Вивисекция – если он еще жив. Но если он не способен умереть?

Как назвать этот процесс?

В той комнате вера Эли пошатнулась.

Там он обрел Ад.

А единственным признаком воли Бога было то, что невзирая на любые манипуляции Хэверти, Эли продолжал жить.

Хотел он того или нет.

* * *

В лаборатории Хэверти время размылось.

Эли думал, что знает боль, но та была для него чем-то ярким и мимолетным, мгновенным дискомфортом. В руках доктора все обрело иной смысл.

– Ваша регенерация действительно уникальна, – сказал Хэверти, держа скальпель руками в окровавленных перчатках. – Давайте выясним, как далеко она простирается?

«У тебя нет благословения, – сказал Виктор. – Ты – научный эксперимент».

Эти слова снова и снова возвращались к Эли.

И Виктор тоже.

Эли видел его в лаборатории: тот смотрел, кружил у стола за спиной Хэверти, наблюдал за доктором.

– Может быть, ты в аду.

«Ты не веришь в ад», – подумал Эли.

Уголок рта Виктора дернулся.

– Зато ты веришь.

Каждую ночь Эли падал на койку, дрожа после ужасных часов, проведенных на столе.

И каждое утро все начиналось заново.

У способности Эли был один изъян – и через десять лет после того, как его впервые обнаружил Виктор, то же выяснил и Хэверти. Тело Эли при всей своей регенерации не могло исторгать посторонние предметы; если они были достаточно малы, оно исцелялось вокруг них. Если они были достаточно большими – нож, пила, зажим, – тело не заживало вообще.

В первый раз, когда доктор Хэверти вырезал Эли сердце, тот подумал, что наконец умрет. Доктор взял орган, взмахнул скальпелем, и на долю секунды пульс Эли оборвался, оборудование запищало. Но к тому времени, как Хэверти положил сердце в стерильный поднос, в открытой груди Эли уже билось новое.

Доктор выдохнул одно-единственное слово:

– Экстраординарно.

* * *

Но самое худшее было то, что доктор Хэверти любил поговорить.

Он непринужденно болтал, пока пилил и резал, сверлил и ломал. В частности, он был очарован шрамами Эли, которые испещряли его спину. Единственными знаками, которые никогда не исчезнут.

– Расскажи мне о них, – попросил он, вонзая иглу в позвоночник Эли.

– Их тридцать два, – сообщил он, сверля кости Эли.

– Я сосчитал, – похвалился он, вскрыв грудную клетку Эли.

– Ты можешь поговорить со мной, Эли. Я с радостью тебя выслушаю.

Но Эли не мог говорить, даже если бы хотел.

Все силы уходили на то, чтобы не кричать.