Сид села, задыхаясь.

Она проснулась от шипения вскрывающегося озера, треска и щелканья льда. Она не сразу поняла, что эти звуки не последовали за ней из снов, они доносились с кухни.

Трескалась скорлупа яиц.

Шипел и щелкал бекон на сковородке.

Родители Сидни никогда не готовили завтрак. В доме всегда была еда – по крайней мере, в банке у раковины всегда были деньги на еду, – но никто не устраивал семейных застолий, ведь это значило собраться в доме всем в одно и то же время. Жизнь – не кино, и Сидни не просыпалась от запаха еды, ни в рождественское утро, ни в дни рождения и уж точно не в случайный вторник.

Всякий раз, когда ее будили ароматы бекона или тостов, она знала, что Серена дома. Сестра всегда готовила завтрак, настоящее пиршество, слишком много, все и не съешь.

– Голодная, соня? – всегда спрашивала Серена, наливая ей стакан сока.

И поначалу, не вполне проснувшись и не рассмотрев толком комнату, Сидни чуть не вскочила с кровати, чтобы ринуться к сестре на кухню.

Ее сердце заколотилось. Но затем она увидела стены чужой квартиры и красную жестяную коробку на незнакомой тумбочке, в которой находилось все, что осталось от Серены Кларк, и реальность вновь обрушилась на Сидни.

Дол тихо скулил у кровати, явно разрываясь между преданностью хозяйке и чисто собачьей любовью к еде.

– Голодный, соня? – тихо спросила Сид, потрепав его между ушами.

Пес с облегчением фыркнул и повернулся, приоткрыв дверь носом. Сидни последовала за ним. Это была съемная квартира, одиннадцатая за их путешествие, пятый город. Хорошее место – они всегда останавливались в хороших. Жили в дороге – в бегах – почти полгода, и Сидни все еще ходила, затаив дыхание, в глубине души ожидая, что Виктор отправит ее прочь. В конце концов, он никогда не говорил, мол, Сидни может остаться с ними. Просто пока не приказывал ей уходить, а она сама не просилась.

Митч был на кухне, готовил завтрак.

– Привет, ребенок, – сказал он. Митч – единственный, кто мог ее так называть. – Есть хочешь?

А сам уже делил яйца на две тарелки, три для него и одно для нее (зато Сидни всегда получала половину бекона).

Она подцепила шипящую полоску со своей тарелки, разделила ее с Долом и оглядела арендованную квартиру.

Сидни не скучала по дому.

Не скучала по своим родителям. Наверное, следовало, но, пожалуй, Сидни потеряла их еще до того, как исчезла – ее первые воспоминания были об упакованных чемоданах и нянях, последние – о двух тенях, которые бросили ее в больнице после несчастного случая.

Нынешняя жизнь куда больше напоминала семейную, чем когда у Сид имелись мать и отец.

– Где Виктор?

– Ой… – У Митча стало такое сосредоточенное выражение лица, как у взрослых, когда они пытаются убедить, мол, все в порядке. Вечно думают, что, если ничего вам не скажут, вы ничего и не узнаете. Куда там.

Серена говорила, что всегда может определить, когда кто-то лжет, ведь все невысказанное повисает в воздухе, отчего тот становится тяжелым, как перед бурей.

Сидни, возможно, не знала всей полноты лжи Виктора, но дыры никуда не делись.

– Он просто вышел прогуляться, – сказал Митч. – Наверняка скоро вернется.

Сидни знала, что Митч тоже врет.

Здоровяк отодвинул опустевшую тарелку в сторону.

– Ладно, – сказал он, доставая колоду карт. – Тяни.

Это была игра, в которую они играли с первых дней после Мерита, когда необходимость вести себя осторожно столкнулась с желанием выйти наружу, при этом отсутствие Виктора означало, что Сид и Митч проводили много времени вместе (а добросердечный бывший заключенный, очевидно, понятия не имел, что делать с тринадцатилеткой, которая может воскрешать мертвых).

– Что бы ты делала, если бы оказалась… – Он осекся.

Сидни знала, что он думает «дома», но уточнила:

– В Брайтоне? Наверное, сидела бы в школе.

– Тебе нравилась школа?

Сидни пожала плечами.

– Мне нравилось учиться.

Митч просиял.

– Мне тоже. Только я никогда не задерживался на одном месте. Приемные семьи и все такое. Так что я не особо заботился о школе… но ты с меня пример не бери. Я мог бы учить тебя…

– Правда?

Митч слегка покраснел.

– Ну, я многого не знаю. Но мы могли бы учиться вместе. – Вот тогда он впервые и достал карты. – Давай так: черви – литература. Трефы – естественные науки. Бубны – история. Пики – математика. Будет с чего начать.

– А если выпадут картинки? – спросила Сид.

Митч сверкнул заговорщической улыбкой.

– Картинки – мы выходим на улицу.

Теперь Сидни затаила дыхание и вытащила карту из центра, надеясь на короля или королеву.

Шестерка треф.

– Повезет в следующий раз, – сказал Митч, беря ноутбук. – Ладно, давай посмотрим, какие эксперименты мы можем провести на этой кухне…

Они уже почти создали самодельный вулкан, когда дверь распахнулась и вошел Виктор. Он выглядел уставшим, с напряженным лицом, словно ему было больно. Сидни почувствовала, как воздух давит на плечи.

– Есть хочешь? – спросил Митч, но Виктор отмахнулся от него, опустился на стул за кухонным столом, взял свой планшет и начал рассеянно листать страницы. Митч поставил у его локтя чашку черного кофе.

Сидни примостилась на стуле и изучающе уставилась на Виктора.

Всякий раз, когда она воскрешала животное или человека, то представляла себе нить, нечто плавающее в темноте. Воображала, как хватает эту нить и тянет к себе, на свет. Но даже вытащив, никогда ее не отпускала. Просто не знала, как это сделать. Так что Сидни чувствовала Виктора, когда тот был дома и когда прогуливался по городу, чувствовала, как бы далеко он ни уходил, будто его энергия, его напряжение передавались по невидимой нити.

Потому Сидни не требовались подсказки – ни эта гнетущая атмосфера в комнате, ни взгляды Митча на Виктора, ни то, как Виктор старался не смотреть на нее саму. Сидни и без этого знала: что-то не так.

– В чем дело, Сидни? – спросил он, не поднимая головы.

Скажи мне правду, подумала она. Просто скажи правду.

– Ты уверен, что в порядке? – спросила она.

Холодные голубые глаза Виктора посмотрели на нее.

Его рот изогнулся в улыбке, как всегда, когда Виктор врал.

– Лучше некуда.