Последний аккорд под радостные крики публики. От этого немного грустно. Ленка, похоже, меня бросила, подруга называется! И Сашки не видно. Не мог же он сбежать с работы вместе с ней. Или у них здесь позволительна такая безответственность?

Ромка наклоняется ко мне:

– Я сейчас рассчитаюсь с ними и вернусь, помогу дойти, – он машет бармену, а я, кивнув, смотрю на Лешку, который обслуживает двух людей и ставит перед ними разные напитки.

Может, он знает, где Ленка?

К Ромке подходит другой бармен.

– Сделай для девушки глинтвейн, пожалуйста, – Ромка просит и, направив взгляд на меня, добавляет. – Безалкогольный!

Абьюзер!

Алкоголь бы мне не помешал, хотя бы капля, чтобы немного расслабиться и не переживать насчет дома.

Бармен кивает, принимается за дело, а Ромка мечется взглядом между мной и группой на сцене.

– Подождешь? Отвезу тебя.

– Ты можешь взять у них автограф для меня? Я ради этого пришла сюда с подругой. Подожду тебя в комнате, может, смогу Лене дозвониться.

– Без проблем, – он подает мне руку и помогает слезть со стула. – Сама найдешь или попросить, чтобы проводили? – он снова озирается на сцену. – Мне правда нужно ненадолго сбежать! Работа.

– Сама, – с пониманием киваю.

– Отлично! Не торопись, я где-то на полчаса, – он окликает бармена. – Принесешь девушке в мой кабинет?

Бармен кивает и внимательно меня сканирует. Ромка, подбадривая, касается моего плеча и уходит к группе, а я, шаркая тапками, направляюсь к гардеробу. Никита делает вид, что меня не знает. Он проходит мимо, специально так близко, что задевает плечом. Дурак! Видит же, что хромаю. Я могла упасть!

Провожаю его недовольным взглядом и показываю женщине в гардеробе бумажный браслет на запястье со своим номером. Она его рвет и отдает пальто. Прихрамывая, шлепаю в сторону туалетов.

Уже все равно, как я выгляжу, хотя думаю, что в этих желтых резиновых тапочках смотрюсь не очень. Не хватает такой же шапочки на голове для полного краха и приглашения в программу «Снимите это немедленно».

У туалетов компании обсуждают концерт, а я стараюсь на них не смотреть, притворяюсь, что я – не я, пялюсь на тапки и шуршу мимо.

Я не Верона. Я – подбитая ворона.

Но до меня никому нет никакого дела.

Захожу в Ромкин кабинет и, отодвинув здоровой ногой свою обувь, устало опускаюсь на диван. Беру телефон в руки.

От мамы снова пропущенные. Разблокировав экран, набираю подругу. Долгие гудки, и, о чудо, она берет трубку:

– Ну, наконец-то! – с кем-то хохоча, Лена отвечает моей заготовленной фразой.

Я молчу. Хочется столько ей всего рассказать, но боюсь, что Ромка появится в дверях и услышит.

Ленкин голос внезапно становится взволнованным:

– У тебя все в порядке? Ты где, Верон? С Кариной?

– Нет, она ушла домой, потому что я… – усталым голосом бормочу, хочу снова назваться вороной, но что-то слишком много сегодня черных птиц. – Ходячая катастрофа.

Ромкино определение звучит не так обидно.

– А я счастливый пельмень, – она шепчет в трубку и хихикает. – Так ты еще не дома?

– Нет, я в баре, а ты где? Бросила меня… – хочется плакать, вспоминая свой вечер.

– Я с масиком, но если что – у тебя ночую.

– А как же его работа? – удивляюсь, почему его отпустили.

Слышу на заднем плане нетерпеливый голос Сашки.

– Он отпросился, и мы уехали. Я тебе звонила… а теперь мы катаемся по городу, – она снова добавляет шепотом, повизгивая. – Я так счастлива!

Сашка ворчит, и подруга, извиняясь, спрашивает:

– Мне пора, Верон. Ты же не обидишься?

Я молчу.

– У тебя точно все нормально? Сама доберешься?

– Да, – отвечаю сухо.

Не хочу портить ей вечер и ночь своими проблемами. Пусть хоть у кого-то сегодня будет радость.

– Отдыхай, я тебя прикрою, моя лучшайшая.

Вздыхаю и отключаю телефон, не дождавшись ответа. В дверях появляется бармен с глинтвейном. Улыбаясь, он ставит стакан на столик и лезет в карман, достает пачку «Скиттлс».

– Вот, от Романа, – парень кладет упаковку рядом с кружкой.

В детстве я обожала «Скиттлс», эти разноцветные кислые камушки, но, похоже, переела. А может, просто внезапно выросла, когда наша с Ромкой дружба закончилась.

– Спасибо, – грустно улыбаюсь и, смущаясь, убираю прядь от лица.

Бармен уходит, а Ромки все нет. Маме звонить боюсь. И домой боюсь. Но если не приду, то она будет волноваться. Наверное. А если я правда на самом деле никому не нужна и меня просто все жалеют, делают вид, что любят? Что-то я совсем раскисла, и слезы снова просятся наружу.

Почему слова, брошенные в гневе, всегда ранят сильнее, чем физическая боль? Рассматриваю лодыжку, которая немного припухла.

Возможно, завтра Карина остынет, переспит все, а я буду страдать, но делать вид, что забыла ее слова. Потому что я – хорошая. Или хочу ей быть. Выпрашиваю так к себе любовь.

Ее.

Родителей.

Всех!

Боже, я и правда жалкая!

Беру остывшую кружку, нужно выпить, отвлечься, пока сама себя не похоронила.

– Мальчик, водочки принеси! – пародирую проститутку Мерлин, побитую судьбой.

…или что там притупляет боль?

Нет сил больше ждать Ромку, иначе совсем расклеюсь от жалости к себе. Я ставлю кружку на столик, убираю телефон в сумку и надеваю поверх пиджака пальто. Чувствую слабость и почему-то мороз. Глинтвейн должен был согреть, а меня снова трясет от холода. Посижу так немного и пойду домой, сама. Не буду Ромку ждать. Залезаю с ногами на диван, прижимаю их к груди и кутаюсь в пальто. Конечности будто во льду. Накрываюсь с головой и, оставив снаружи только нос, прикрываю глаза, пытаясь согреться.

Всего пять минут, и я пойду.

* * *

Кто-то щелкает меня по носу. С трудом разлепляю веки. Ромка сидит на корточках и машет перед лицом ладонью.

– Э! Ты чего? Яйца высиживаешь?

Он усмехается, но мне не смешно.

– Почему так холодно? Ты проветриваешь? – Щурясь, смотрю на открытую дверь, на сумку, на диван, столик. Губы сушит и во рту Саха́ра. – Дай попить! – прошу его, мечтая о воде.

Ромка хмурится, всматривается в мое лицо. Он протягивает руку к столику за кружкой, а затем подносит ту ко мне, и я, высунув кисть из-под пальто, беру остывший глинтвейн.

– Ну-ка, дай посмотрю, – Ромка привстает и, как моя мама, касается губами лба. – Все ясно. Ты горишь.

– А который час? – спрашиваю так, будто это важнее моей возможной температуры.

Вынув телефон из заднего кармана, Ромка активирует экран:

– Начало первого.

– А-а-а. Это не простуда, – тяжело вздыхаю. – Я просто превратилась в тыкву…

– Похоже, еще и бредишь, – он улыбается и снова трогает лоб, но ладонью.

– Мне надо домой, Ром. Мама, наверное, сильно волнуется.

– Да, она звонила, когда зашел, но ты дрыхла, – он чешет кончик носа, – и я ответил, прости. Сказал, что ты у меня.

– Ты совсем?! – в ужасе распахиваю пальто и опускаю ноги на пол. – Она и так думает, что я гулящая! Еще и тебя в ее списке моих ухажеров не хватает! Зачем?

Смотрю испуганно в его синие, океанские глаза и снова начинаю презирать.

– Успокойся! Я же пошутил… – он смотрит так, будто оценивает меня по проститутошной шкале, какая я: элитная или не очень. – Я просто сказал, что все с тобой в порядке, чтоб не волновалась. Обещал привезти через полчаса. И, похоже, мне снова за тебя влетит от тети Светы, потому что ты явно не в порядке.

– Но ты же не виноват, что я катастрофа, – успокоившись, вяло шевелю губами. – Я Ленку прикрою и тебя тоже, раз меня некому… всё равно мне сегодня светит большая звездюлина.

Пытаюсь улыбаться и снова кутаюсь в пальто, смотрю сонными глазами. Раздражает не только яркий свет, но и его красивая улыбка.

– Я возьму пуховик, прогрею тачку и поедем, хорошо? – Ромка поправляет мне пальто и, постоянно оглядываясь, выходит из своего кабинета.

Допиваю остатки напитка и терпеливо жду соседа. Пешком я точно не дойду. Из коридора до сих пор доносятся музыка, голоса. Бар работает до двух.

Ромка появляется в дверях с объемным желтым пуховиком в руках. Похоже, желтый – его любимый цвет.

– Снимай пальто и надень пуховик, будет теплее.

Ромка подходит и помогает сменить шкурку. На моем лице блаженная улыбка, но слабость присутствует. И правда теплее.

– Ты похожа на Пикачу, – он смеется и снова легонько щелкает меня по носу.

– Пика-пика! – изображаю вялого покемона и с трудом улыбаюсь.

Ромка поправляет на мне тапочки, сворачивает пальто и, подняв ботильоны, помогает встать с дивана.

– Держи.

Я просовываю кисть в ручку сумки и прижимаю к себе объемный коричневый комок плотной ткани. И вдруг Ромка поднимает меня на руки и смотрит в глаза с какой-то давно забытой нежностью.

Мое сердце, как взбесившийся метроном, чеканит ритм.

– Домой? – он вскользь улыбается.

– Может, я пойду сама?

Спрашиваю больше из вежливости. Может, я и не такая легкая, как о себе думаю. Хотя готова температурить чаще, если он будет брать меня на ручки.

– Ага, в тапочках?! Пика-пика?

И ничего я не сумасшедшая… разве что чуть-чуть.

– Ладно, неси меня… раз тебе охота таскать тяжести, – прижимаюсь к нему и опускаю голову на плечо. Рома выходит в коридор и быстрым шагом движется к выходу. – А ты не замерзнешь в одной рубашке? Давай я отдам тебе хотя бы твой пиджак?

Хочу поднять голову, но слабость в мышцах не дает, и поэтому носом утыкаюсь ему в шею.

– Ты кипятковая. Не переживай, я не успею, – Ромка смеется и боком толкает тяжелую дверь черного хода.

Я не чувствую мороза в куртке, но уверена, его спина замерзла, поэтому вытягиваю свободную руку и, пока он несет меня до машины, касаюсь и растираю его там, где могу дотянуться.

– Не надо, Веро́н… щекотно. А то вместе распластаемся.

Ну и ладно! Не хочешь как хочешь… Мог бы и воспользоваться моей слабостью, потому что это первый и последний раз, когда я могу себе такое позволить.

Ромка подносит меня к тарахтящей машине, снимает сигнализацию и открывает пассажирскую дверь, ставит на ноги.

– Садись быстрее и не забудь пристегнуться, – он забирает у меня вещи и кладет их на заднее сидение, закрывает двери.

Я послушно выполняю просьбу, пристегиваюсь и слежу, как он спереди обходит машину, а затем садится за руль.

Бросив на меня короткий взгляд, Ромка переключает передачу, и машина трогается с места.

– Можешь вздремнуть пять минут, пока едем.

– Хочу… но не хочу, – обвожу взглядом его правильный профиль. – Ты надолго вернулся?

– Насовсем, – он отвечает сухо и следит за пустой дорогой. – А что?

– А я, наоборот, хочу уехать отсюда.

– Куда? В столицу?

– В Италию! – произношу с гордостью за свою мечту. – Там всегда тепло, море и солнечные парни.

Он смеется и поглядывает на меня, но внимательно следит за дорогой.

– И что манит больше? Море или парни?

– Солнце, краски.

– Ну, этого и у нас полно. Летом.

– Всего лишь три месяца в году, а там почти круглый год…

Мечтательно говорю и вижу наш серый двухэтажный барак. Мечты сразу лопаются, как мыльные пузыри, и остается пресное ощущение предстоящих люлей.

Ромка паркуется на обочине напротив нашего подъезда и с сочувствием мне улыбается:

– Пошли проигрывать бой? Выше нос, Пикачу!

Я тяжело вздыхаю и открываю дверь, поднимаю взгляд на наши окна.

В спальне родителей горит ночник, и вижу, как мамин темный силуэт подходит к окну. Лучше бы это был папа. Он не такой страшный в гневе, как мама и Карина. Поворчит, а потом обнимает, вроде и не ругал совсем. Мама же несколько дней может распиливать осуждающим взглядом.

Санта Клеопатра, пошли мне побольше мужества и пофигизма!

– Подожди, я тебя до подъезда донесу, – Ромка открывает свою дверь.

– Лучше я сама… Там мама шпионит в окне.

Глянув вверх, он улыбается:

– А. Ну, ладно. Но все равно провожу.

– Если не сложно, – шепчу в ответ. – При тебе она не будет на меня кричать. Ну, может, разве что подзатыльник прилетит.

Теперь Ромка смеется:

– Весело у вас.

– Угу… обхохочешься!

Он берет мои вещи с заднего сидения и, протянув свободную руку, помогает выйти из машины. Мышцы ломит, а слабость в теле убивает.

Придерживая меня за локоть, Ромка помогает доковылять до подъезда. Я поглядываю на наше окно: силуэт мамы исчезает – наверное, уже возле двери караулит.

Мы заходим внутрь и поднимаемся по нашей кошмарной лестнице, и тут у меня начинается приступ истерического смеха. Похоже, это нервы или чувство безысходности сковырнуло пробку печали. С каждой ступенькой я вспоминаю свое грандиозное падение на Ромку, его испуганное лицо и свои душераздирающие вопли.

– Тише! Ты чего? – сосед не понимает, что со мной происходит, и сам заражается смехом. – Сейчас всех разбудишь, сумасшедшая.

Мы подходим к нашей двери, а я никак не могу успокоиться, но вдруг она открывается, и мое веселье растворяется. Вот как корова слизала! Я плотно сжимаю губы и виновато смотрю на маму, которая почему-то терзает взглядом Ромку, а не меня.

– Теть Свет, вы не подумайте, Вероника трезвая, я за этим следил. Но у нее, кажется, высокая температура.

Я спешно снимаю с себя его вещи: пуховик и пиджак, сую ему в руки, забираю при этом свои и взглядом показываю «не надо, это бесполезно». Звездюлей мне не избежать.

– Спасибо, – грозным тоном отвечает мама Ромке и запускает меня в квартиру. – Спокойной ночи, Роман!

Она захлопывает перед ним дверь.

Совсем невежливо, мам! Могла бы ему чай предложить за мое спасение. Удивленно смотрю на ма, а она в своем репертуаре – руки в бока и взгляд суперженщины, испепеляющий в одно мгновенье.

Ну, нет так нет!

Смиренно вешаю пальто, стараясь избегать молний из ее глаз, и, прихрамывая, спешу в свою комнату.

– А с ногой что?

– Ничего… Просто подвернула.

Опустив виновато голову, захожу в темноту и, не включая ночник, переодеваюсь в теплую пижаму. Мама стоит в проеме, как статуя Мадонны, в ореоле света из коридора.

– Ладно, утром поговорим. Ложись спать.

Сердито глянув, она уходит на кухню. Я же залезаю в свою небольшую кровать у шкафа и стены напротив окна, под свое тонкое, но теплое ватное одеяло.

Карина дрыхнет на диване.

Наконец я дома!

Хорошо, что мама решила сейчас меня не мучить. Но от таблетки и ласковых поглаживаний по голове я бы не отказалась. Меня все еще трясет, но я стараюсь не шуметь, не доставлять больше хлопот. Поэтому поворачиваюсь к стене и взглядом обвожу рисунки на обоях: при лунном свете они совсем другого оттенка.

Мысли о своей никчемности и ненужности борются со сном и слабостью в теле. До меня внезапно доходит понимание, что Карина могла и не врать. Зачем ей это? Неправда не может убить, причинить боль, а вот правда вполне. Особенно если есть подтверждение.

А какое подтверждение ее правды?

Что я не похожа на родителей? Но на папу же чуть-чуть.

Чуть-чуть не считается – так всегда говорит Ромка.

Задумчиво обвожу пальцем узор на стене.

Фотографии!

Раньше я как-то не задумывалась об этом, но… у меня нет фотографий с родителями, где я совсем младенец. У Каринки есть, а у меня нет. Только те, где мне три года, а ей уже четыре. Значит, она могла помнить тот момент, если меня действительно забрали из детдома.

А зачем им я? Разве они не могли сами родить второго?

Не понимаю и не хочу понимать!

Слышу мамины шаги в коридоре, она идет в свою комнату и закрывает дверь. Мама меня даже не поцеловала перед сном, проигнорировала Ромкины слова про высокую температуру – или сильно злится, или ей все равно. Всем все равно. Если заболею и умру, наверное, все будут счастливы, прыгать от радости вместо слез.

Каринка, что все внимание будет ей.

Родители – одним ртом меньше, и в два раза меньше вещей покупать. Никита возрадуется, что сама природа мне отомстила, а Ромка… не знаю, почему он будет счастлив. Но верю, что будет. Особенно когда узнает, что это я пустила слух про бабулек.

Всем будет хорошо, если меня не станет.

Боже, опять я себя жалею!

Превращаюсь в нытика Никиту.

Надо выпить аспирин и заснуть наконец, а завтра прямо в лоб спросить: родная или нет? Не мучить себя сомнениями. И если родная, пусть Каринку грызут муки совести, а если нет – мне же лучше!

Сбегу, не оборачиваясь, в Италию!