Выхода из моего положения, кажется, не существует, но я все-таки надеюсь, что мама будет на моей стороне и просто позвала перемыть Никите кости. Хотя я до сих пор считаю, что здесь неподходящее место. Возможно, алкоголь имеет какое-то влияние на восприятие реальности.
Поэтому начинаю с нападения:
– Мама, он все придумал!
– Разве возможно такое придумать? Я вас так воспитывала? Одна беременная, другая меняет парней как перчатки. Вы совсем с ума посходили?
– Мам, я никого не меняю! Никита меня преследует. Он – маньяк! Прохода не дает и ничего не понимает! У него проблемы с головой, разве не видишь?
– «Сучка не захочет, кобель не вскочит» – знаешь такую поговорку?
Мама прожигает меня взглядом, мол, я совсем безнадежна и это ничем не исправить.
– Мам, да я Ромку люблю, давно и бесповоротно! Мне вообще никто не нужен! – уже не могу воспринимать ее слова и взгляды спокойно, повышаю голос. – Карина беременна от Никиты, а не я! А ты веришь ему, а не мне! Но у меня никого никогда не было! Я клянусь!
– Я буду разводиться с отцом, – внезапно заявляет мама, будто до этого я говорила сама с собой.
Просто вечер сюрпризов!
Это неожиданно, но вспоминая папин флирт, я маму понимаю. И, возможно, это лучший выход для них, чем вечные скандалы.
– Хорошо, – говорю так спокойно, насколько могу.
– Хорошо?
Мой ответ ее серьезно удивляет, мама будто теряется в пространстве. Наверное, я должна была ответить как-то иначе?
Рассеянным взглядом она скользит по моему лицу:
– Просто хорошо? Тебе абсолютно безразлично почему?
Устав стоять, мама выдвигает стул из-за стола. Она садится на край, опускает локоть на стол и, подперев ладонью голову, пальцем указывает на место рядом:
– Сядь.
Послушно сажусь, ожидая, что разговор будет долгим.
– Конечно, не все равно, мам! – оправдываюсь, потому что это правда, но разрываться на части я больше не хочу.
– Мам… мама, мам… – ее глаза внезапно застилают слезы, а голос пронзает усталость и горечь. – А я не могу так больше!
Мама словно копила их всю жизнь, а теперь они вырвались наружу. Только не понимаю, в какой именно момент я вдруг стала для нее плохая.
– Я стараюсь, Верон, правда… но не могу!
Стерев с щек слезы, мама глубоко вздыхает, изображает улыбку и смотрит с жалостью в глазах. Разве не я должна ее жалеть?
Но мама продолжает:
– Я не могу заставить себя любить тебя так же, как Карину. Не получается. Прости!
А я не могу больше не плакать:
– Мам, все, что Никита сказал, – это неправда!
Не понимаю, как еще ей объяснить, что я – не такая. Что меня можно любить.
– Я про твоего отца, – мама прерывает мои дальнейшие попытки оправдаться. – Когда он смотрит на других баб, я не могу. Я сразу вспоминаю тебя. Тебя!
Теперь в ее взгляде сверкает капелька презрения. Видно, что она все еще не может решиться на важный разговор, а то, что было до – совсем не важно. Но я догадываюсь, о чем он будет – о том самом прошлом, которое нельзя простить. И, видимо, не только отцу, но и мне тоже.
Ищу в себе мужество принять правду спокойно. Уверена, маме тяжелее.
– Я из детского дома, да? – помогаю вопросом.
Наверное, если бы она курила, то сейчас бы выкуривала сигарету одну за другой, и я вместе с ней. Так страшно мне никогда еще не было.
– Нет, – мама мотает головой и протяжно выдыхает, собирается с мыслями. – Когда я была беременна Кариной, твой отец загулял. Все мужики так делают. Но тихо. А твой отец… – она замолчала. – Твой отец загулял с моей лучшей подругой, – мама усмехается куда-то в пустоту и переводит взгляд на меня. – Я ничего не знала. Просто лучшая подруга внезапно перестала общаться со мной.
Мама стирает с щек змейки слез и, шмыгнув носом, продолжает. А я внимательно слушаю. Наверное, именно так себя чувствуют психологи – отстраненно впитывают чужую боль.
– Я подумала, что со мной просто стало неинтересно. Кто захочет обсуждать круговорот пеленок и прочие моменты материнской жизни?
Мама тяжело выдыхает, ищет поддержку где-то в потолке:
– Боже, я думала, это просто… говорить правду, – она снова смотрит на меня. – А потом он приводит тебя и говорит, что ты его дочь, от нее. А я смотрю на тебя – копия Танька! Глаза только твоего отца, – она улыбается, но с грустью. – Карине было уже три года, тебе два.
– А?.. – мне сложно кого-то другого назвать мамой.
– Сгорела, – мама подтверждает свои слова короткими кивками. – Заживо… вместе с родителями. Тебя успели вытащить. Возможно, они тогда что-то отмечали… крепко спали.
– Это ужасно… – я пытаюсь хоть что-то вспомнить, но кроме детских ночных кошмаров с огнем, ничего не приходит в голову.
– Да… ужасная смерть, – видно, что мама уже хочет прекратить разговор, чтобы не слышать моих вопросов. – Мы решили тебя оставить себе. Семья все-таки лучше, чем детский дом. Я старалась, Верон, правда! Но чем ты старше, тем труднее. Ты можешь называть меня мама, но не требуй от меня большего! Прошу! Я всегда выберу Карину.
Глядя в глаза, она опускает ладонь на мое колено и, похлопав пару раз, ищет в моем лице понимание. Наверное, я должна сейчас вовсю рыдать и ненавидеть ее за правду, но не могу. А может, просто устала.
Или это обычный шок, и осознание придет немного позже.
Я смотрю на нее так же, как и раньше. Для меня ничего не изменилось.
Она – моя мама, и я ее все так же сильно люблю.
В наш немой разговор врывается Карина. Заполошная, она распахивает дверь:
– Нашла вас. Они сейчас друг друга убьют! И отца тоже. – Карина влетает в банкетный зал и хватает маму за руку. – Верона, угомони своего Ромку! Он совсем с катушек слетел!
– Ты только туда не лезь! – опомнившись, мама обращается к Карине и срывается с места, а я продолжаю смотреть в пустоту.
Завтра она протрезвеет и, вероятно, пожалеет о том, что рассказала. Или наоборот. И как мне там жить после этого? Может, собрать вещи и уехать к папиной ба?
Я словно тормоз или медленный газ, неторопливо захожу в банкетный зал. Похоже, сегодня все решили размять кулаки.
Летают люди, пуговицы, брызги крови.
Типичная свадьба?
Охрана ресторана пытается разнять заведенных мужчин.
Заметив мое появление, Ромка выпрямляется, улыбается разбитой губой, но тут же его сносит Никита и валит на стол.
Совсем не впечатляет это кино.
На фоне маминых признаний здесь творится какой-то странный андеграунд. И я смотрю его только потому, что смотреть больше нечего, ничего не показывают: мешанина из людей, где кто – попробуй разобрать.
Я выбираю на тумбе персонала две открытых, но не тронутых бутылки вина и спокойно, не торопясь, под визги женщин и крики мужчин, покидаю это злачное место.
Жениха и невесты нет.
«Драка на свадьбе – хорошая примета» – говорили они, а сами слиняли. Молодцы!
Я вот тоже!
Я – крепкий орешек, Рембо в джунглях, а позади меня взрыв бензовоза. В моих руках две токсичных гранаты. Если они не убьют меня, то хотя бы заглушат мысли.
Выхожу из здания ресторана, и во мне возникает непреодолимое желание найти фотографию той, кого не помню. Той, кто меня родила. Должна остаться хоть одна, где обе мамы вместе, раз они были лучшими подругами. Если, конечно, моя мама, мама Света, не как я – сжигает сразу все мосты. Тогда хоть в этом мы с ней можем быть похожи.
Бреду по парковке в поисках такси. Нужный мне автомобиль моргает фарами. Водитель, видимо поняв, что я ищу его, подъезжает. Называю адрес, и мужчина, глянув на открытые бутылки, согласно кивает, но просит ничего не разлить в салоне. Обещаю и сажусь на заднее сидение, хлопаю дверью.
Все, я в домике!
Протяжно выдыхаю, наблюдая в окно, как уменьшается здание ресторана, когда мы выезжаем с парковки. В салоне играет грустная иностранная песня, и я прошу водителя сделать музыку так громко, насколько ему приемлемо. И когда он выполняет просьбу, прибавляет звук – только тогда я разрешаю себе плакать.
Прижавшись к дверце и захлебываясь слезами, я беззвучно вою, глядя, как за окном меняются картинки. Разбавляю слезы кислым вином. Пью, пытаясь не разлить и хоть что-то вспомнить. Вспомнить тот день, когда появилась я. Но увы, ничего! И это добавляет моей ситуации драматизма.
Я больше не стесняюсь – реву в голос под грустную музыку в салоне. Водитель обращает на меня внимание и убавляет звук. Не отвлекаясь от дороги, он роется в боковом кармашке водительской двери, а затем протягивает мне маленькую упаковку салфеток.
Обнимая бутылки, я беру пачку и благодарно киваю, глядя ему в глаза в зеркале заднего вида.
– У вас что-то случилось? Я могу вам чем-то помочь? – мужчина спрашивает, вскользь обернувшись.
– Ничем, – всхлипывая, пытаюсь успокоиться и, вытянув из упаковки салфетку, стираю влагу под носом. – Просто отвезите меня домой.
Прошу, но потом понимаю, что дома-то у меня больше нет.
Я там лишняя!
– Отвезите, пожалуйста, по другому адресу, – хлюпая носом, называю водителю Ромкин, его бара.
Теперь я понимаю фразу: «Пьяному – море по колено». Во мне красное сухое, вокруг темень, и одноглазый фонарь скрипит на ветру. Деревья старого парка бросают на асфальт кривые тени, но мне совсем не страшно, а может, просто все равно.
Сижу на корточках у Ромкиной квартиры, что у бара, опираюсь спиной о дверь, настойчиво заливаю в себя противное вино. Я без ключей, остались там, у родителей. И мне настолько все равно на то, что будет дальше, что даже приближающийся мужской силуэт меня совсем не пугает. Наверное, посетитель бара зашел за угол справить нужду.
Но нет. Он идет ко мне.
Немного выпрямляюсь и делаю еще один глоток из бутылки, пытаюсь разглядеть силуэт в полумраке.
О! Ромка!
Он подходит, а я растекаюсь в улыбке и пытаюсь подняться, но ноги ужасно затекли.
– А ты чего здесь, такая красивая? – это он про мое состояние, а не внешность.
Ромка протягивает руку и помогает встать. Его рубашка нараспашку, совсем без пуговиц, обнажает торс. Смотрю на него, так и хочется коснуться.
Вот не надо меня совращать так нагло!
– Ну… ты сказал, если мне некуда будет идти, то могу прийти сюда, – язык совсем не слушается, зараза. – Та-дам! Я тут.
Улыбаюсь во весь рот, как Лилу с мультипассом.
– Ну, тогда заходи! – он достает из пиджака ключи и открывает дверь.
– Я могла бы, конечно, переночевать в парке на лавочке… – лепечу, послушно протискиваясь между ним и дверью внутрь. – Но по поселку ходит эбисибинист! – говорю полушепотом, вдруг тот услышит.
– Кто? – Ромка усмехается, прислушиваясь и пытаясь разобрать слово.
– Эксбисибист! – пытаюсь повторить по слогам, но выходит так же.
– Эксгибиционист? – теперь он, не стесняясь, громко смеется.
– Что ты смеешься? Подумаешь, неправильно назвала. Я только недавно научилась говорить «член», но видеть его еще раз – сорян!
Я протягиваю Ромке наполовину пустую бутылку и, шатаясь, снимаю босоножки.
– И не смей мне предлагать мороженое, а то меня стошнит!
– Окей! – Ромка делает вид, что понимает, о чем я, а сам еле сдерживает улыбку.
– Ром, тебе не кажется, что какая-то хрень происходит?
Тяжело вздохнув, взглядом ищу эту самую хрень вокруг и натыкаюсь на новый диван. Удивленно вскидываю бровь и перевожу взгляд на Ромку, а он кивает.
– А где твой пукающий крокодил?
– Выкинул.
– Да ты что?
Не дожидаясь приглашения потрогать, я подхожу и глажу обновку. Мягонький.
– Вот это я понимаю! Диван для любви! Мягкий, уютный, а не тот…
Я сажусь на него и указываю на бутылку вина в Ромкиных руках. Он усмехается, лениво достает бокал, наливает и, сняв пиджак с надорванными рукавами, подходит ко мне.
Ромка протягивает бокал, а я смотрю на его слегка загорелый торс, выглядывающий из-под рубашки.
– Всех победил? – касаясь краев на месте оторванных пуговиц, спрашиваю и поднимаю взгляд.
– Тех, кого нужно.
Рома садится рядом, а я делаю глоток вина, которое уже не лезет. Язык от него вязкий и сухой:
– Знаешь, что самое страшное во всем этом? – грустно улыбаюсь и размякшим взглядом смотрю ему в глаза.
– Что?
– Никита – единственный, кто меня любит и кто готов говорить об этом открыто, – я устало вздыхаю. – Хоть и такой уродской любовью!
Глянув на Ромку в поисках поддержки, хочу снова отпить, но он забирает бокал.
– Мне кажется, тебе достаточно, Верон.
Он ставит его на пол, а я несмело улыбаюсь такой неуклюжей заботе.
– Я сейчас какую-то ерунду буду нести, но ты пообещай, что завтра сделаешь вид, что ты ничего не помнишь? – поднимаю правую ладонь. – Клянись!
Рома смеется, поглядывая на мою руку.
– Это слишком серьезно, Ром! Клянись!
Настаиваю, а он одобрительно моргает и поднимает руку.
Но вместо ерунды я встаю к нему спиной.
– Расстегни молнию, пожалуйста, – собрав волосы, перекидываю на плечо. – Можно, я пойду помоюсь? Не могу… хочу смыть этот день к чертовой матери! Матери…
Ромка встает, касается пальцами замка и неторопливо ведет бегунок вниз. Кожей чувствую его дыхание, как пальцы касаются спины, и, ощутив свободу, стягиваю бретельки с плеч. Платье остается на полу, а я, пытаясь держать равновесие, на цыпочках крадусь до ванной.
– Дашь свою футболку? – не оборачиваясь, прошу и захожу внутрь.
– А что за ерунда-то? – слышу Ромкин неуверенный смешок в спину.
На полке из арсенала гелей я выбираю аромат карамели с апельсином и, включив воду погорячее, снимаю трусики, встаю под водопад. Закрыв глаза, задерживаю дыхание. Капли бьют в лицо. Еще немного, и снимаю лейку, сажусь на дно ванны, поджав ноги.
Слезы, смешиваясь с водой, сами льются и греют мое тело в области сердца. А я, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом, пою в лейку, словно в микрофон:
– Энд аи-яй вил олвейс лов ю. У-у-у. Вил олвейс лав ю, – завываю.
Уитни из меня явно не очень, потому что на мои тоскливые вопли приходит Ромка. Понимаю это, когда чувствую его взгляд. Открываю глаза. Он сидит на полу, облокотившись о ванну, и смотрит, сочувствуя, наверное, своим ушам.
Я сильнее прижимаю ноги к груди и в шутку направляю лейку в Ромкину сторону. Он не успевает отпрыгнуть, поэтому, округлив от удивления глаза, вытирает ладонями мокрое лицо, убирает волосы.
– Я вообще-то голая. Вообще!
– Что за жалостная песня, Верон? – он застенчиво смеется и поднимается с пола, собирается уходить. – Футболка на тумбе, и чистое полотенце там же.
– А ты знаешь, что Рома – это Рим по-итальянски?
Останавливаю его у выхода. Рома оборачивается и слушает с интересом, стараясь смотреть только в глаза, но взгляд его то и дело опускается ниже.
Пофиг!
– А Верона… тоже город такой. На севере.
Он кивает, понимает, о чем я.
– А ты на юге. Может, поэтому меня тянет к тебе. Потому что люблю быть там, где тепло, – вздыхаю, и глаза предательски слезятся. – А знаешь, какое расстояние от тебя до меня?
– Пару шагов? – он осторожно улыбается.
– Нет! От Рима до Вероны?
Рома вскидывает в вопросе брови, ожидает ответ.
– Пятьсот два километра! Представляешь? Именно столько сейчас между нами, хотя ты стоишь так близко, – пронзаю его влажным взглядом, улыбаясь сквозь слезы. – Ты такой красивый, но такой дурак! Вообще не видишь, что я тебя люблю! Давно и сильно!
Ромка опускает взгляд и порционно выдыхает, будто он давно ждал этих слов от меня и вдруг случилось чудо.
– Давай, вылезай! – он берет с тумбы полотенце и снова подходит, протягивает. – Я не смотрю, можешь не стесняться.
Он встает спиной, а сам подглядывает в зеркало, я же вижу.
Ну и ладно! Обернувшись полотенцем, я касаюсь его спины, обнимаю шею мокрыми руками.
– Будешь проверять, шалава я или нет? А если ты ошибся?
Он размыкает мои руки и поворачивается, смотрит внимательно в глаза и берет меня, замотанную как гусеницу, в охапку. Вынув из ванны, он, как ребенка, несет меня в комнату, опускает на разложенный диван.
– Полежи, я сделаю тебе кофе. – Ромка направляется к шкафу.
Что-то меня окончательно разморило от его заботы:
– Ti voglio molto bene, Roma![43] – улыбаюсь, закрывая глаза.
Чувствую, как меня накрывает что-то теплое и воздушное, и слышу Ромкин голос где-то далеко:
– Ti voglio molto bene, Verona![44]
Поворачиваюсь на бок, но вместо предполагаемой подушки под рукой… Открываю глаза. Ромка?
Я прикрыта, а он спит на боку. Ну, хоть не голый, а вот я… А что я? Приподнимаю покрывало, чтобы проверить свои подозрения.
Голая! Так и есть!
– Санта Клеопатра! – выдыхаю дрожащим голосом еле слышно. – Да как так, блин?
Все должно было быть не так! А в трезвом уме и твердой памяти! Красиво!
Сколько раз говорила, что алкоголь к добру не приводит…
Поворачиваюсь на спину и выдыхаю гнев в потолок, пытаясь сообразить, что делать дальше.
Так, без паники!
Если ничего не помнишь, это же не считается?
Главное, чтоб не как у Карины…
Ладно! Бежим, Верон, отсюда!
Плотнее затянув покрывало, я аккуратно пытаюсь перелезть через спящего Ромку.
– Сбегаешь? – он неожиданно переворачивается на спину и закидывает руки за голову, а я замираю над ногами.
– Угу, – вскользь глянув на его довольное лицо, продолжаю побег.
– Верон, я видел тебя всю! Ты – настоящее произведение искусства. Можешь не кутаться.
– Ну, знаешь… видел и видел!
И все-таки останавливаюсь посреди комнаты, не могу его не спросить:
– Ром?
Он делает серьезное лицо и в вопросе вскидывает брови.
– Мы… это?.. Я голая!
Важно кивнув, Ромка многозначительно смыкает веки и запускает во мне отчаянье.
– Ну, вообще, пипец! Что я внукам скажу, когда спросят? Не помню, мелкие, я была в опилки? – нервно выдыхаю в поток. – Санта Клеопатра!
Перевожу взгляд на Ромку.
Потягиваясь, он садится и равнодушно наблюдает за моей паникой.
– А ты чего такой довольный? – готова пощечиной стереть его спокойствие.
Но Ромка лишь загадочно пожимает плечами. Конечно, ему классно, он-то помнит, как все было.
– И как?
– Что как?
– Как тебе совести хватило воспользоваться моей нетрезвостью? Напомни хоть какой-то момент, – распиливаю взглядом его на кусочки. – Потому что я не помню ни-че-го!
– Не! Было круто, Верон! – он щурится, будто вспоминает. – Сперва ты была, как бы помягче сказать… бревном! Каталась с одного края дивана на другой, потому что не могла уснуть и тебя мучили вертолеты. Потом тебя рвало… раза три, вроде. А потом ты наконец уснула. Все было круто, Верон! То есть ничего не было.
Он потирает лицо, прогоняя остатки сна, и наблюдает за моей реакцией. Сдержанная Ромкина улыбка сперва становится одиночным смешком, но какие-то секунды – и он смеётся:
– Ты пьяненькая, конечно, секси, но прости, Верон…
Моргаю, глазею на него, как на сумасшедшего, и в потугах пытаюсь вспомнить всю хронологию вчерашних событий.
Голова вообще не работает. А Ромка наконец успокаивается, потому что мне вообще не смешно.
Мне стыдно!
– Там в ванной футболка. И щетка новая.
Наверное, от меня разит перегаром.
Блин. Позорище.
Сбегаю в ванную.
О май гад!
Санта Клеопатра!
Я – панда в крапинку.
Надеваю футболку, чищу зубы, озираясь на дверь, и смываю с лица весь позор. Пальцами расправляю волосы.
Вроде нормально, только крапинка на щеках, как веснушки. Всегда хотела посмотреть, как мне с ними. Газпром. Мечты сбываются.
А где мои?.. Блин, он их в стирку кинул.
Точно позорище!
Вытаскиваю трусики, быстро стираю и прячу в уголок на сушилку.
Из комнаты слышен аромат свежесваренного кофе.
Придется его пить голопопой… Санта Клеопатра!
Выхожу, сложив руки на груди, и прячу достояние России.
Хорошо, что Ромкины футболки скрывают все, что нужно.
Сам он занят бутербродами, режет колбасу за стойкой. С голым торсом, но в трико – и я замираю от этого чудесного вида. Это Ромка – шедевр! С меня если бы и писали картину, то только Пикассо, и называлась бы она «Женщина, потерявшая скромность и лицо».
Вздохнув, уверенно убираю руки, распрямляю спину – раз Ромка видел меня всю, то какой смысл стесняться. Он оборачивается и, закинув кухонное полотенце на плечо, зависает. Опускает взгляд с моего лица ниже, на грудь. Проследив за ним, вижу у себя два маленьких выпирающих бугорка, натягивающих ткань футболки. Остаюсь невозмутимой.
Сам сказал, что могу не прятаться!
Но брови Ромки удивленно ползут вверх и тянут за собой идиотскую улыбку. Еще мгновение, и он делает серьезное лицо:
– Я… это… наверное… Тоже пойду… умоюсь! – вскользь улыбнувшись, он указывает в сторону ванной, но продолжает стоять, прямо статуя Микеланджело.
Киваю, будто я вообще не при делах, а он все равно не шевелится.
– Ну иди! Я доделаю, – смотрю на бутерброды и пожимаю плечами.
– Угу.
Не глядя больше в глаза, Ромка скрывается за дверью ванной.
Блин, сейчас увидит мои трусики на сушилке и вообще сойдет с ума от своих фантазий. Почему мои мысли об этом так заводят?!
Я словно сжатая пружина, натянутая тетива.
Режу колбасу и пытаюсь сосредоточиться на бутербродах, но мысли… Осознание факта, что я была голая рядом с Ромой на одной кровати, а он даже не притронулся, – напрочь сносит крышу!
Я бы не упустила такую возможность, затискала бы его до смерти!
Кладу нож на стол и на автомате мою руки, все время поглядываю на дверь, за которой Ромка и шумит вода. Подхожу и прислушиваюсь. Хочу зайти, но не решаюсь.
Может, я уже готова?
Вчера было рано, завтра будет поздно… надо сейчас.
Прямо сейчас!
Открываю резко дверь.
Ромка в растерянности, не знает, чего от меня ожидать. Он выключает воду и внимательно, со шпионским прищуром, смотрит в глаза:
– Верон?
– Да-а…
Боже! Чувствую себя хищником, загнавшим жертву в угол, и это чертовски заводит. Точно ночью ничего не было? Тогда откуда во мне это все: непреодолимое желание коснуться Ромы и плотное, тягучее тепло внизу моего живота. Везувий у подножия Помпеи, Везувий у подножия Вероны…
Санта Клеопатра!
Приближаюсь так близко, как ни к кому и никогда. Завороженная обнаженным мужским торсом, пальцами касаюсь его груди. Осторожно рисую узоры ее рельефа: ключица, плечо, предплечье.
А он нормально так подкачался! Ходил в спортзал каждый вечер?
Точно статуя Давида, Ромка замирает и почти не дышит. Лишь следит за моей мимикой.
Поднимаю изучающий взгляд и с трепетом смотрю ему в глаза:
– Я хочу тебя по-настоящему! – произношу на выдохе.
Легкие горят, сжимаются. Хочется дышать! Вдыхать его!
Всего! Чего же ты ждешь?
Дышу часто и так близко. Сквозь ткань своей грудью осязаю Ромкину кожу. А он… это он! Чувствую его желание, и мне совсем не стыдно.
Прижимаюсь ближе, встаю на носочки и, обхватив руками шею, касаюсь губ. Ромка, не выдержав, уже бесцеремонно скользит по моей спине, ягодицам, стягивает с меня футболку.
Он – шестирукий Шива. Кажется, руки везде. Их много. Изучают, ласкают, заставляют дрожать. И губы… поцелуи с привкусом крови, вчерашняя драка оставила след. Подставляю шею, ключицы, упругую грудь.
Санта Клеопатра!
Я сейчас взорвусь на миллионы сверхновых!
Сама не понимаю как, но мы уже на диване. Рома останавливается, ищет в глазах согласие.
Я готова, но…
– Мне страшно, Ром! – нервно простонав, утопаю в синем, океанском взгляде.
Рома осторожно улыбается:
– Я здесь, Верон. Ты, главное, дыши.
Я испуганно смотрю в глаза, киваю и дышу так часто, будто у меня начались схватки. Ромка старается быть серьезным, но, глядя на мой ответственный подход к делу, он задерживает взгляд на губах и сам улыбается шире.
– Просто дыши, Верон. Как обычно.
– Угу.
Ромка лезет под подушку и достает фольгированный квадратик. Он знал, что я сдамся?
– В обморок не упадешь? – поглядывая на меня, Ромка вскрывает упаковку.
Лицо горит от смущения. Прикрываю глаза рукой и стараюсь не подглядывать, но жутко любопытно. Еще мгновение, и Ромка нависает надо мной.
Я чувствую его! Там, между моих ног.
– Боги, какая ты у меня красивая, – он смотрит с невероятной нежностью, будто я хрупкий цветок и от обычного взгляда рассыплюсь. – Знаю, сложно, но попробуй ни о чем не думать и просто мне доверься.
Легкая улыбка остается на его губах, прежде чем я закрываю глаза.
Ромкины поцелуи помогают расслабиться. Горячее дыхание, чередуясь с прикосновениями, исследует каждый миллиметр моего тела: шею, грудь, живот, запуская во мне волны мурашек и сладкую истому. Только когда Ромка спускается ниже, от удивления открываю глаза. Его лицо снова оказывается передо мной, а губы заглушают внезапный страх долгим, проникновенным поцелуем.
Как Везувий сжег дотла Помпеи, Рома обжигающей лавой осторожно проникает в меня. Мощнее толчок, и я вскрикиваю. Ромка замирает, будто боль причинил не мне, а себе, с тревогой следит за моей реакцией. Заглядывает мне в глаза. А я в его.
Мне все еще страшно. Внутри меня все жжет. Рома дышит так часто, но не шевелится, будто ждет от меня чего-то, а я не знаю чего.
– Все хорошо? – он осторожно спрашивает, ищет в моих глазах поддержку.
Неуверенно киваю в ответ.
– Не останавливайся, – ожидая продолжения, я с трепетом смотрю в ответ. – Пожалуйста.
Вскользь улыбнувшись на мою просьбу, Ромка, словно вор в музее, движется медленно, осторожно.
– Тебе приятно? – он шепчет в губы и целует.
Не то чтобы прямо сразу «Вау!», и я в раю. Но чувствуя Ромкино волнение, без колебаний шепчу в ответ – «очень». Его ласковая улыбка успокаивает, как ромашка, придает мне уверенность в том, что страшное осталось позади. Немного расслабляюсь, позволяю Ромке тоже не думать ни о чем. Его осторожные поцелуи становятся страстнее, и я отдаюсь им с тем же рвением. Болезненные ощущения сменяются приятными, теплом разливаясь по телу. Прикрываю глаза, хочу запомнить их.
Обняв Ромку ногами, принимаю его полностью… и телом, и душой… двигаюсь ему навстречу. Он издает протяжный выдох и становится намного смелее.
– Ти вольо мольто бене, Рома! – не успеваю подумать, а губы сами кричат вслед наслаждению. Взрываюсь на миллиарды звезд! Впиваюсь пальцами ему в спину, чтобы совсем не раствориться. Рома прижимает меня, и я принимаю на себя девятый вал, тону в океане.
В момент пика мой Рим совсем не похож на чайку.
Мой Рим похож на льва!