– Саш, перестань. Ну что ты себе придумываешь? Мало ли что Людмиле Николаевне показалось? Нельзя же так, Саш.

Она сидела на самом краешке кровати, подогнув под себя ноги, и покачивала головой, и была бы похожа на маленького Будду, если бы не горестное выражение лица. Окно было открыто настежь, и в спальне ощущалась довольно зябкая вечерняя прохлада, но, казалось, Саша ничего не замечала, не чувствовала.

Женя глянул на жену и понял, что она его вовсе не слышит. Слова его летят мимо, и лицо Саши будто обращено внутрь себя, и глаза широко открыты, и бормотание это неразборчивое, пугающее… Что она тихо так проговаривает?

Подошел, сел рядом, взял в руки ее ладонь. Какая она холодная и вялая, будто неживая. Прислушался к Сашиному тихому бормотанию и снова испугался – будто сама с собой разговаривает.

– Как? Как можно было этого не увидеть? Почему ничего не замечала, как? Ведь это же очевидно! Такое редкое сочетание. Рыжие волосы и голубые глаза. Как так получилось, не понимаю? Ведь можно было сразу понять. А я… Как слепая была. Дину боготворила, а она… Ведь это жестоко, жестоко!

– Саш, перестань… Да мало ли как бывает. Я тебе все объясню! Пожалуйста, посмотри на меня, Саш! Давай поговорим, а?

Он сильно сжал ее ладонь, и Саша поморщилась и глянула на него так, будто сильно удивилась его присутствию рядом. И в следующую секунду удивление сменилось брезгливым неприятием, и глаза заволокло слезным туманом, и голос прозвучал с болезненной хрипотцой:

– Уйди, а? Я прошу тебя, Жень, уйди. Не надо мне ничего говорить. Потом поговорим, ладно? Дай мне в себя прийти. Мне же осознать все это как-то надо, решить надо, что дальше делать, как нам жить. Или не жить…

– Ну что ты говоришь, Саш, опомнись! Что ты себе надумала? Я ж тебе объясняю, Саш…

– А не надо мне ничего объяснять. Что тут можно объяснить, если все и без того очевидно? Нет, нет… Мне надо одной побыть. Исчезни куда-нибудь, а? Прошу тебя.

– Да куда я исчезну? Никуда я от тебя не исчезну.

Он слышал, какой виноватостью звучал голос, и будто этой виноватостью он сам себе подписывал обвинительное заключение. Наверное, надо было как-то смелее говорить, нахальнее! Веселее! Но не получалось у него, не получалось, хоть умри!

– Я прошу тебя, Жень, уйди. Пожалуйста. Мне надо побыть одной.

– Куда я уйду, Саш? У нас гости. Мама моя еще не уехала, и твой отец.

– Ну и что? Они завтра все равно уедут. А ты уйди. Тебе ведь можно к Юле с Родиком уехать? Они же твои друзья! Они тебя всегда пожалеют, правда? Выслушают, поймут. Как это, мол, ты облажался так, Жека, что тайны твои раскрылись?

– Саш, перестань.

– А что, не так разве?

– Но ты ведь даже слушать меня не хочешь! Давай я тебе все объясню!

– Нет. Не хочу, не хочу! Я ничего не хочу! Я ж тебе говорю – мне надо одной побыть! Осознать. Решение принять. Пока просто в голове не укладывается… Ну пожалуйста! Неужели ты сам не видишь, как мне плохо сейчас?

Он не успел ничего ответить – в комнату вбежали Темка и Семка. Как обычно, Темка гнался за Семкой в порыве мщения – опять Семка устроил ему очередную каверзу. И лицо у Семки было хитренькое и ужасно довольное, наверняка эта каверза не была безобидной. И наверняка Темкиной мстительности надолго не хватит – опять уступит братцу и быстро простит.

Он видел, как Саша смотрит на пацанов, как морщит лоб, словно изо всех сил пытается сосредоточиться. И проговорил немного льстиво, заглядывая ей в глаза:

– Вот все думаю: почему они такие разные, Саш? Близнецы же, а характеры абсолютно разные! Ты только глянь, какая у Семки рожица довольная! А у Темки серьезная.

Саша повернула к нему лицо, и он увидел, как в глазах ее мелькнуло злое раздражение. И губы сжались, будто она с трудом сдерживала в себе это самое раздражение. Будто всем своим видом давала понять – мол, не надо со мной разговаривать так, будто ничего не случилось!

Наверное, ему сейчас и впрямь надо уехать. Надо сделать так, как она просит.

– Семка, Темка, послушайте… Я сейчас уеду, а вы тут присмотрите за бабушками и дедушкой, ладно? Поиграйте с ними, чтобы они не заскучали.

– А ты надолго, пап? – капризно спросил Темка.

– Нет, ненадолго. Скоро вернусь.

– А мама с тобой уедет, да?

– Нет, мама дома останется. У нее дел дома много. Все, пацаны, я уехал…

Вскоре он уже вырулил со двора и сразу попал в пробку, и чертыхнулся едва слышно – откуда тут пробка взялась на ночь глядя? Но тут же и смирился – ничего, можно и постоять. Невелика беда – пробка. Вот то, что Сашка дома осталась с родственниками и со своими пугающими мыслями, – это беда, конечно. Еще какая беда.

Может, надо было настоять на своем и остаться? Но как, если она его слышать не хочет? Может, и впрямь ей надо без него побыть. Никогда не знаешь, как надо, а как не надо! Или характер у него такой, не очень настойчивый и уступчивый?

И мальчишек жалко. Надо было их с собой взять. Сидели бы сейчас запечатанные ремнями безопасности в детских креслах. Наверное, чувствовали бы его виноватую озабоченность и помалкивали.

Конечно, он виноват. Очень сильно виноват перед Сашей. Надо было сразу ей все рассказать, еще тогда. Почему он этого не сделал?

Да бог его знает… Не сделал, и все. Время назад не отмотаешь, ошибку не исправишь. Теперь остается только надеяться, что Саша поймет и простит. Да, поймет и простит! Потому что не было с его стороны никакого преступления, не было!

А что тогда было?

Тогда он приехал к бабушке из Перми. Кажется, в командировку… Да, точно, в командировку! После института устроился на судостроительный завод, и его как молодого специалиста сразу послали на курсы повышения квалификации в Екатеринбург. Да, все так и было.

Он всегда любил ездить в гости к бабушке. И когда школьником был, и в студенческие годы. Сначала с родителями ездил, потом его одного стали отпускать – благо, что от Перми до Екатеринбурга ехать недалеко. Квартира у бабушки была большая, она одна в ней жила. У него даже своя комната в квартире была, и окна выходили на главный проспект, на котором всегда было шумно и людно. А как бабушка ему всегда радовалась, это ж была отдельная песня! Всегда сообщала эту радостную новость подруге, Музе Леонидовне, она этажом ниже жила. Звонила ей тут же:

– Музочка, у меня радость! Женечка приехал! Приходите к нам в гости вместе с Диной и Марком! Я пирог пеку!

И они обязательно приходили – Муза Леонидовна, ее дочь Дина, муж Дины Марк. Он всегда ждал их с трепетом – такими они казались необыкновенными! Имена тоже были под стать – Муза, Дина, Марк. Разве у обычных людей могут быть такие красивые имена?

Дина каждый раз произносила с улыбкой:

– Женечка, как ты вырос! Совсем взрослым стал! Молодец!

И, обернувшись к бабушке, добавляла со смехом:

– Вот гроза девчонкам растет, правда? Не одно сердце разобьет. Видно же, какой красавец из него со временем вылупится!

Бабушка расплывалась в довольной улыбке, а он краснел отчаянно. Ну какой из него красавец, в самом-то деле? Рыжий, конопатый, стеснительный… Одно только достоинство и есть – глаза синие, яркие. Хотя они просто кажутся яркими – из-за рыжих ресниц. Были бы ресницы черными, как у всех, тогда бы нормально было. А так… Он уже привык к тому удивлению, когда люди при знакомстве произносили эту фразу – мол, надо же, какое редкое сочетание! И стеснялся еще больше. А уж относительно этого выражения Дины «не одно сердце разобьет» и говорить нечего, оно вообще его в ступор вводило. Тем более что Муза Леонидовна тут же принималась вспоминать, как он, будучи семилетним пацаном, лихо сделал Дине предложение руки и сердца. Она тогда замуж за Марка выходила, и все только о свадьбе и говорили. А он слушал, хмурился, пыхтел… Потом подошел к Дине и выговорил звонко:

– Ты не женись с Марком, не надо! Подожди, ладно? Я скоро вырасту и сам на тебе женюсь!

Дина тогда оторопела, смотрела на него удивленно, а Марк расхохотался от души, проговорил весело:

– Стало быть, ты мой соперник, да? Что ж, сочувствую, брат. Опоздал ты с признанием. Завтра уже мы в загс идем.

Эта история так и осталась у всех на устах притчей во языцех. Как собирались за столом все вместе, Марк обязательно проговаривал с насмешкой:

– Как дела-то, соперник? Все хорошо, надеюсь? Не будешь у меня жену уводить, или мне настороже быть?

Вообще, он очень хороший был, Марк. Умный, добрый, улыбчивый. Красоты в нем особенной не было – откуда ей взяться? И ростом невысок, и лысоват, и глаза сквозь толстые стекла очков казались огромными, как у циклопа. Но Дина всегда глядела на мужа так, будто вот-вот в обморок упадет от восторга и восхищения. И светилась вся. Он пацаном был, но прекрасно видел тот самый свет, который от нее шел. Однажды даже бабушке про этот свет рассказал, а она не удивилась, только глянула на него с уважением и пояснила:

– Это называется большая любовь, Женечка. Когда мужчина и женщина всем своим существом любят друг друга, от них всегда свет идет. Видать, у тебя душа чувствительная, если ты это приметил. И ты, стало быть, будешь так же уметь любить.

– Да! Буду, конечно! – радостно откликнулся он. – У меня же будет такая же красивая и умная жена, как Дина!

– Ну, дай бог, дай бог… – тихо вздохнула бабушка, улыбаясь.

В следующий его приезд все изменилось, и Дину он не узнал. Нет, прежний свет в ней не погас, но явно чувствовалась какая-то лишняя тревожность. И улыбки на лице больше не было, и беззаботного смеха тоже. И лицо будто потускнело, и суетливость в движениях появилась, и волосы свои роскошные, вьющиеся буйным каштановым бесом, она зачесывала назад, стягивала на затылке в тугой узел.

– А что это с Диной, ба? – тихо спросил он у бабушки. – Я даже ее не узнал сначала. Какая-то она другая стала. И говорит по-другому, и смотрит. И на меня так посмотрела… Будто и не узнала даже.

– Ой, не спрашивай, Женечка, – горестно махнула рукой бабушка. – Беда у них, беда… Такая беда, что и словами не передать. Ты уж не обижайся на Дину, не до тебя ей сейчас.

– А что случилось? Какая беда?

– Да такая… Марк ведь серьезно болен.

– А что с ним?

– Ой, да долго рассказывать. Боюсь, плакать начну, не спрашивай, не надо. Мне тоже на Дину жалко смотреть – просто извелась вся, измучилась. Старается все время рядом с Марком быть, каждую минуточку. Даже пришлось из школы уйти, теперь только по частным урокам бегает. У нее ведь, знаешь, большой педагогический талант, ее ученики владеют английским почти в совершенстве.

– То есть она теперь просто репетитор?

– Да, репетитор. Но какой репетитор! Что называется – нарасхват. Каждый хочет к ней своего ребенка пристроить, а ей многим отказывать приходится. Потом сама же и расстраивается, когда отказывает. Но что делать? Где ей время-то взять? Надо же с Марком быть. Никто же не знает, сколько ему осталось!

– Чего осталось?

– Да жизни, чего… Врачи по-всякому говорят. Кто обещает год, кто полгода, а кто и вообще пару месяцев.

– Понятно. А можно им как-то помочь, бабушка? Чем я могу помочь, скажи?

– Да чем тут поможешь… Ты лучше не ходи к ним пока, не до гостей им. Ты, кстати, надолго приехал?

– Нет. На неделю всего, просто чтобы тебя повидать. И еще мне с одним человеком обязательно встретиться надо.

– Это же с каким человеком, интересно?

– Да я с девушкой познакомился, когда со стройотрядом в Челябинске был. Вот должна сюда к подруге приехать.

– Ну что ж… Девушка – это хорошо. Ишь, как у тебя глаза сразу заблестели! Она тоже студентка?

– Нет. Школьница еще. Но в этом году школу уже оканчивает.

– Ой… Да сколько же ей годков?

– Семнадцать. Скоро восемнадцать исполнится.

– Как хоть ее зовут, скажи?

– У нее прекрасное имя! Саша. Сашенька… Александра…

– Да. А главное, редкое, – произнесла бабушка голосом мамы Жени Лукашина из новогоднего фильма. И повторила со вздохом: – Дай бог, дай бог…

Неделя для него пробежала незаметно и счастливо, про Дину и Марка он больше у бабушки не спрашивал. Всегда ведь собственное счастье застит глаза, не хочется в него пускать чужое несчастье.

Так получилось, что потом он к бабушке долго не приезжал. Студенческая жизнь все свободное время в себя забирала. А впереди еще последний курс и диплом. Но когда свободное время все же чуть-чуть образовывалось, гнал в Челябинск.

На преддипломную практику он поехал в Екатеринбург – сам напросился, как раз и место было на Уралмашзаводе. Сколько ему было тогда? Двадцать три? Двадцать четыре? А впрочем, какая разница, сколько ему было. Значения не имеет.

Бабушка обрадовалась его появлению, но глаза у нее были заплаканные, лицо осунувшееся. На его вопросы только махнула рукой и произнесла со слезным всхлипом:

– Ой, ведь горе у нас, Женечка. Марка пять дней назад похоронили. Отмучился, бедный. Так страдал… Так уходил тяжело… На Дину теперь смотреть жалко, совсем от нее ничего не осталось. Выглядит как старуха. А она ведь молодая еще, всего тридцать восемь! Муза так за нее боится. Не ест она ничего, сидит и в одну точку смотрит. И не разговаривает. Так ведь и впрямь помереть может. Ведь пять дней, Женечка! Пять дней ничего не ест и не пьет! Наверняка заморить себя решила!

– Ничего себе… Может, врача к ней позвать, а?

– Да был врач. Был. Она с ним даже разговаривать не стала. Да и чем ей поможет простой терапевт из поликлиники? Тут другой врач нужен.

– Какой?

Бабушка вдруг внимательно посмотрела на него и отвела глаза, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Потом спросила осторожно:

– Ты пошел бы к ней, поговорил, а? Может, она тебя увидит и очнется как-то? Она ж к тебе так хорошо относилась. Ты как ребенок ей был. Жаль, что своих детей им с Марком Бог не дал, теперь бы хоть ради них жила. Сходишь к ней, Жень?

– Ты думаешь, это удобно, бабушка? – спросил он задумчиво. – Мне кажется, это как-то неправильно. У человека горе, а я начну перед глазами мелькать. Неудобно!

– Господи, да что значит удобно, неудобно! Не об этом же речь! Ведь человека спасать надо! Любыми способами! Пусть и перед глазами мелькать! Как ты не понимаешь? Ведь я тебе объясняю!

– Да я понимаю! Я очень даже понимаю, но… Что я могу сделать?

– Да просто взять и прийти! Как ни в чем не бывало! Вдруг у тебя и впрямь получится ее хоть как-то растормошить? Может, расскажешь что-то, отвлечешь как-то. Все-таки свежее лицо! А от наших с Музой насквозь проплаканных физиономий какой толк? Иди… Иди, Женя.

И он пошел. Хотя понятия не имел, как будет отвлекать и тормошить. И вообще, разве можно все это проделать, если человек погружен в свое горе?

Дверь ему открыла Муза Леонидовна и тут же заплакала и проговорила тихо сквозь слезы:

– Ой, Женечка… Как хорошо, что ты пришел. Тебе бабушка сказала, наверное, какое у нас горе?

– Да. Сказала. А Дина где?

– Так в своей комнате. Не знаю, что с ней делать. Она ж на глазах тает! Уж который день сидит и смотрит в одну точку, не пьет, не ест. И молчит. Я уж и так и этак разговорить ее пытаюсь, а она молчит. Может, очнется, когда тебя увидит? Все-таки свежее лицо.

Он подумал про себя с горькой усмешкой: что значит свежее лицо? И бабушка говорит про это свежее лицо, и Муза Леонидовна. Звучит как необходимая функция. Для чего? Чтобы разбавить свежим лицом Динино горе? Странно как-то… И что ему с этим своим свежим лицом делать? Улыбку на него натянуть? Выражение оптимистической беззаботности? Мол, все пройдет, Дина, и время лечит?

Да, глупо он будет при этом выглядеть. И Дина его прогонит сразу, конечно же. Или не прогонит? Или ей и впрямь сейчас нужно видеть перед собой «свежее лицо»?

Вопросы, вопросы… Да разве сейчас можно задавать себе какие-то вопросы? Наверное, бабушка права, и все средства надо использовать для того, чтобы Дина очнулась?

Когда открыл дверь и увидел Дину, все вопросы сразу исчезли. И сердце трепыхнулось жалостью и растерянностью, и жесткий комок сразу подкатил к горлу – ни слова произнести не мог. Встал, как статуя Командора, глядел на нее молча. И будто не видел. То есть ту самую Дину не видел…

Да что там говорить – он просто ее не узнал. Это была не Дина. Жалкая изможденная женщина сидела в углу дивана, подтянув под себя ноги и обхватив их руками-веточками. Вот повернула голову, глянула на него… И тоже наверняка не увидела. Глаза были совсем пустые. Слепые.

Потом что-то мелькнуло в ее глазах, пробежала искорка узнавания. Сухие губы открылись, и он услышал, как она проговорила тихо:

– Женя… Это ты, Женя?

– Да, я! – тут же бросился он к ней, сел на корточки перед диваном, почти силой заставил себя улыбнуться.

Потом спохватился – нет, что-то не то делает! Наверное, улыбаться нельзя. Но она будто уже ухватилась за его улыбку и даже руку дрожащую протянула, словно хотела ее потрогать. Потом прошелестела чуть хрипло:

– Как ты вырос… Совсем взрослым стал, молодец…

Да, да! Именно эти фразы она всегда проговаривала, когда видела его. И когда он был ребенком, и когда взрослым стал, и сейчас… Хотя сейчас эти знакомые фразы звучали уже не автоматически, а как-то иначе. С привкусом горя, что ли…

– Женя! – осторожно позвала его Муза Леонидовна, стоя в дверях и протягивая какую-то чашку. – Женя, это бульон. Может, у тебя получится заставить ее съесть хотя бы несколько ложек? Пожалуйста…

Он поднялся с корточек, взял из рук Музы Леонидовны чашку, сел рядом с Диной. Проговорил тихо и ласково:

– Надо поесть.

– Не надо, Жень. Я не хочу. То есть… Я не могу, не надо…

– Надо, Дина. Смотри, какой бульон! Давай, ну же…

Поднес ложку к ее рту, и она неожиданно послушалась, и приняла в себя бульон, и поморщилась страдальчески. Жестом показала – не надо, мол, больше, но он сделал вид, что не заметил отказа. И проявил терпеливую настойчивость, и кормил ее с ложечки, кормил… Муза Леонидовна только охала, стоя в дверях, и шептала благодарно:

– Хорошо, Женечка, молодец. Вот спасибо тебе, Женечка. Ой, как же я тебе благодарна…

Когда бульон был съеден, он предложил вдруг первое, что пришло в голову:

– Дин… А пойдем погуляем?

Она посмотрела на него странно, будто совсем не понимала вопроса. А он и ждать не стал, начал командовать суетливо:

– Где твоя одежда? Надо потеплее одеться, сегодня довольно прохладно! Хотя и солнце светит. В такую погоду очень хорошо гулять, когда солнце, а на улице нет жары! Давай, Дина, давай поднимайся. Где твоя одежда?

Он даже и не понял, что стал обращаться к ней на «ты». Сейчас он чувствовал себя старшим и сильным и нес мужскую ответственность за эту слабую женщину. Муза Леонидовна уже торопливо несла ему одежду Дины и проговаривала испуганно:

– Сейчас, сейчас… Это ты хорошо придумал, Женечка, чтобы на свежий воздух. Ты только помоги мне одеть ее, ладно? Одна не справлюсь.

Но Дина вдруг отстранила мать сердито:

– Да не пойду я никуда. У меня сил нет. Я же упаду сразу. Оставь, мам.

– Дина, я прошу тебя, пойдем, – проговорил он ласково и решительно. – Ну пожалуйста. Я помогу тебе. Ты не упадешь, я же рядом. Я помогу.

И опять она на него так же посмотрела, будто мелькнула живая искра в глазах. И медленно кивнула и прошелестела тихо:

– Ладно, пойдем. А солнце на улице есть сегодня?

– Есть, есть! – радостно подтвердил он. – Сегодня очень много солнца!

Муза Леонидовна вздохнула радостно, бросилась помочь Дине одеться, но та отстранила ее недовольно:

– Я сама, мам. Ну что ты со мной как с маленькой? Не надо, я сама! Ты иди, мам… Иди.

Особых гуляний у них не получилось, конечно. Дина была слишком слаба. Сели на заброшенную скамью во дворе под старым кленом и сначала молчали, наблюдая, как солнечные лучи сквозят через листья. Потом Дина вздохнула тихо:

– Господи, как хорошо… И ничего ведь не изменилось! И солнце светит, и ветер дует, и облака плывут. Все есть, а меня нет. Жалко…

Он хотел сказать что-то ободряющее – не говори, мол, так, не надо! Ты есть, ты будешь! Но Дина глянула на него и остановила поток слов жестом руки, проговорив тихо:

– Не надо, Жень… Не надо ничего говорить. Давай просто посидим и помолчим, ладно?

Он кивнул, соглашаясь. Подумал про себя – и то уже хорошо, что она воздухом подышать вышла.

Сидели они на скамье долго. Вот уже и солнце исчезло, и проявились во всей красе густые сиреневые сумерки, и начал затихать шум проезжающих вдалеке машин. И детская площадка опустела, и вскоре стало совсем тихо.

– Может, домой пойдем, Дина? Ты не замерзла? – спросил он осторожно, боясь ее растревожить.

Но она будто не услышала его, проговорила задумчиво:

– Надо же… Марка нет, а я все еще живу. Зачем? Странно как-то… А если я не хочу без Марка? Если не получается у меня? Что мне делать, а? Ну не получается у меня, не получается… Я не смогу… Не хочу жить. Не хочу!

– Не говори так, Дина. Ты же сильная, ты умная, ты красивая! Ты должна!

– Кому я должна? Чего должна?

– Маме своей должна!

– Ну разве что маме… Но у меня сил нет, Жень. Совсем нет сил.

– Будут силы. Просто надо себе время дать.

– Нет. Не вижу смысла. Без Марка…

– Да весь смысл жизни и есть в самой жизни! Просто ее надо жить, и все! Изо дня в день – жить! Память о Марке в себе хранить! Пока ты жива, и Марк жив в твоей памяти!

– Хм… Да, это ты хорошо сейчас сказал – память хранить. Какой ты умный стал мальчик!

– Я не мальчик уже. Я институт недавно окончил.

– Да, ты умный и добрый, – снова проговорила она. – Настоящий мужчина таким и должен быть. Марк тоже был умным и добрым. Только почему он ушел, оставил меня? Почему? Я его так любила…

– Ты его и сейчас любишь.

– Да…

– Значит, надо жить дальше. И любить. И жить этой любовью.

– Да. Ты прав, мальчик. Ты прав…

Он и сам не понимал, откуда в нем находилось столько нужных слов для нее. Будто по наитию какому появлялись, будто сами по себе, без какого-либо участия с его стороны. Вот уже и уголки губ ее дрогнули, будто она собралась улыбнуться. Вот морщинка перерезала лоб – думает о чем-то сосредоточенно. Значит, жива. Слава богу, жива.

Они еще долго сидели на той скамье, пока не стало совсем темно и холодно. Дина поежилась, и он спросил быстро:

– Замерзла? Может, домой пойдем?

– Да… Пойдем домой. Я чаю хочу горячего.

– Отлично! Будет тебе чай! Идем!

В квартире было темно и тихо – Муза Леонидовна наверняка спать легла. Он было направился на кухню, чтобы поставить чайник, но она остановила его:

– Не надо. Маму разбудишь. Не надо. Лучше пойдем ко мне в комнату, посиди со мной еще, а то мне страшно. Ты уйдешь, а на меня опять отчаяние это черное навалится. Я так от него устала. Мучает меня, а умереть не дает!

Не включая света, они встали у окна в ее комнате. На небе хозяйничала луна, притягивала взгляд поневоле. Полная, наглая, властная. Будто в душу заглядывала. Убивала. Так и захотелось вдруг защитить от нее Дину.

Встал перед ней, загораживая от луны. И вдруг обнял крепко, прижал к себе. И коснулся губами губ.

Он и сам потом не мог себе объяснить, как это все получилось. Наверное, было какое-то объяснение, но он не мог… Просто вдруг нутром, шестым мужицким чувством понял – пусть будет так. Потому что так надо. Так надо…

И она ответила ему. Как показалось, тоже по наитию. Без объяснений и логики. Приняла его шестым женским чувством. Сермяжным спасительным природным инстинктом – так надо, если хочешь спастись и выжить.

И не было больше ни стыда, ни стеснения, ни страха, ни чувства вины. Было только одно – желание ее спасти. Сделать свое мужское дело. Оживить. Улететь вместе в эту жизнь, доказать, что она есть, в конце концов!

И пусть в них бросят камень те, кто осудит. У каждого свои камни. Но так у них получилось, и все! Да, так получилось.

Потом долго лежали рядом, приходя в себя. Возвращались. И не просто так, а в жизнь возвращались. Потом Дина прошептала тихо:

– Иди домой…

– Да. Сейчас. Я завтра еще приду.

– Нет! Ради бога, нет! – проговорила она встревоженно, прикрываясь руками. – Не надо, не приходи. И уходи быстрее! Дверь тихо закрой за собой, чтобы мама не проснулась, не дай бог…

Голос у нее был испуганный, но уже не слышалось в нем прежней смертельной тоски. Обычный голос обычной женщины, которая прогоняет от себя мужчину. Которой неловко и стыдно.

Конечно, он потащился к ней на следующий день. Показалось, что будет хамством, если этого не сделает. Но она его не пустила. Открыла дверь, глянула с ужасом и отвела глаза. И прошептала с мучительной интонацией в голосе:

– Ну зачем ты… Я же сказала – не надо! Уйди.

Перед тем как уехать, он увидел ее на улице. Подошел, спросил осторожно:

– Ты на меня обижаешься, да?

– Нет, нет, что ты… Наоборот. Я тебе очень благодарна, Жень. Я теперь живу. Сегодня даже к ученику на занятия ходила, представляешь? Спасибо тебе.

– Да за что?

– Не знаю. Так чувствую, что надо тебе спасибо сказать. Вот и говорю. Ты когда домой уезжаешь?

– Сегодня ночью. Хочешь, я не поеду?

– Нет, что ты… Уезжай. Все хорошо, Женя. Спасибо тебе. И прости меня, ладно?

– Нет, это ты меня прости!

– Да что ты, ей-богу…

– Все у тебя будет хорошо. Я знаю. Ты главное помни – надо жить. Обязательно надо жить! Все у тебя будет хорошо, Дина!