Приехали уже ночью, и она долго нажимала на кнопку дверного звонка, пока не услышала испуганный хриплый голос отца:

– Кто там? Чего надо?

– Пап, это я… Открывай быстрее!

Ключ зашуршал в замочной скважине, и дверь открылась, явив ей растерянное и заспанное лицо отца. А еще его хилую щуплую грудь, худые бледные ноги и трусы-семейники в синий горошек.

– Саша? Ты откуда взялась? Ой, и дети с тобой… Да проходите, проходите скорее. Давайте раздевайтесь.

– Кто там, Костюня? – услышала она из комнаты заспанный голос мачехи. – Кто это по ночам в гости ходит, больно уж интересно?

А вот и сама мачеха выплыла в прихожую, смотрит сонными глазками. И вопросы у нее точно такие же, как под копирку:

– Саша? Ты откуда взялась? Да еще и с детьми…

– На поезде приехала! Из Екатеринбурга! Вопросы еще есть? – ответила сердито, заводя в прихожую сонных мальчишек. И не удержалась, добавила еще, быстро глянув на мачеху: – А что, нельзя мне сюда приезжать? Вообще-то, это и моя квартира тоже, имею право появиться здесь тогда, когда мне захочется! Или вы все-таки возражаете?

– Ну Саш, ну что ты… – виновато оглянулся на мачеху отец. – Чего ты сразу в бутылку лезешь? Если приехала, значит, тебе так надо. Люсенька нисколько не возражает! Люсенька просто спросила, и все. Видишь, мы ничего не соображаем спросонья! Может, чаю с дороги выпить хотите, а? Я сейчас все организую.

– Да какой чай, пап? Времени – три часа ночи! Мне детей уложить надо, они устали и спать хотят! Я их в своей комнате на диване уложу, а сама на раскладушке лягу.

– Так это, Саш… Мы ведь это… Как бы тебе сказать… – замялся отец, разводя руками.

– Ну залепетал, замаялся! Ничего нормально сказать не можешь! – выдвинулась вперед мачеха, завязывая пояс на халате. И пояснила нехотя, глядя в сторону: – Мы ведь в твоей комнате спаленку себе спроворили, вот в чем дело. А зачем комнате пустовать, если ты в ней не живешь? Так вот и получилось, мы теперь там спим. А большая комната у нас вроде как гостиная, все как у приличных людей! Так что не обессудь, будете ночевать в гостиной. Там диван широко раскладывается, аккурат все втроем и поместитесь. Ты надолго приехала-то, нет?

– Не знаю. Может, и навсегда.

– Как это навсегда? Ты что говоришь такое? Куда тебя понесло-то, совсем, что ли, сбрендила? Из таких городских хором и сюда… Совсем ополоумела девка!

– Мне некогда отвечать на ваши вопросы, Людмила. Может, я действительно сбрендила и ополоумела, но это мое дело, да? Давайте так на берегу договоримся, чтобы без комментариев? Тем более сейчас, когда мне детей уложить надо.

– Так укладывай, кто тебе мешает? Костя сейчас диван в гостиной раскинет. Белье я принесу, подушки тоже.

– Хорошо, пока мы в гостиной переночуем, согласна. Но чтобы завтра моя комната была свободна! Потому что это моя комната! Вы же не станете мое право оспаривать?

– Да где уж… – недовольно махнула рукой мачеха. – Все вы только права свои знаете, а про обязанности даже вспоминать не хотите. Теперь все такие, молодые-то!

– И какие же у меня перед вами обязанности, интересно? – удивилась было она, но тут же и передумала спорить, махнула рукой. Не время сейчас. Какие споры могут быть ночью, тем более с этой женщиной?

А мачеха повернулась к отцу, скомандовала сердито:

– Ну что ты стоишь, как соляной столб? Иди диван в гостиной раскладывай! Я сейчас белье принесу, застелю.

Наконец все улеглись, стало тихо. Хотя и слышно, как мачеха что-то сердито выговаривает отцу в другой комнате. Мальчишки заснули сразу, засопели в подушки. Наверное, они и не поняли до конца, куда и зачем приехали. Когда устраивались в гостиной, стояли таращились на отца и Людмилу, будто видели их впервые. На ходу спали.

А к ней сон не шел. Лежала, закинув руки за голову, смотрела в потолок, думала свою горькую думу. Жалела себя. И ругала себя – зачем сорвалась, зачем сюда заявилась? Что и кому она этим доказала? Ведь надо самой себе признаться: решение уехать было спонтанным, принятым на эмоциях.

Что, что она тут будет делать? С мачехой каждый день скандалить? Жить с детьми в своей комнате, спать на раскладушке? Хорошо хоть деньги пока есть. А потом? Сидеть на шее у отца? Работу искать?

Конечно, она понимала, что не будет здесь жить. Что Женя обязательно за ней приедет. Но ведь тогда… Ведь тогда придется его прощать? Смириться с тем, что он ее обманывал? Ведь другого выхода у нее нет, по сути?

От этих вопросов становилось еще горше, еще жальче себя. И стыдно было, что она такая мать никудышная. Ну ладно, она сама сейчас в тихой истерике, взяла и сорвалась из дома… Но детям зачем такие испытания устроила? К дедушке они поехали, надо же! Не больно-то они дедушке и нужны! Дедушка и сам тут уже не хозяин, тут Люсенька всем командует! Черт бы побрал эту Люсеньку…

Все плакала и никак не могла остановиться и чувствовала, как стекают из уголков глаз теплые слезы и падают в подушку, и трудно уже дышать…

Уснула, когда запели за окном первые птицы. Но поспала совсем мало – разбудили голоса, доносящиеся из кухни. Подняла голову от подушки, глянула на детей. Спят крепко, и пушкой их не разбудишь. Но все-таки надо встать, выйти на кухню, попросить, чтобы отец и мачеха разговаривали тише.

Встала и вспомнила – она даже пижамы с собой не взяла. Но не выходить же на кухню в трусах! Пришлось натягивать джинсы и футболку, а что делать? Еще и в зеркало мельком взглянула, проходя на кухню по коридорчику. И не узнала себя – что за серое, осунувшееся лицо, что за круги под глазами? Страшилище…

– О, ты уже проснулась? – улыбнулся ей отец, нарезая на доске колбасу. – А мы тут с Люсенькой завтракаем. Нам тоже не спится, привыкли рано вставать. А ты бы спала еще! Или мы тебя разбудили?

– Да, разбудили. Говорите тише, пожалуйста. Дети еще спят.

– Хорошо, хорошо… Давай садись, позавтракай с нами! Кофе будешь? Люсенька только что сварила.

Она хотела отказаться, но запах кофе был таким настойчивым, что немедленно захотелось сделать хотя бы глоток. И произнесла задумчиво:

– Да, я кофе хочу.

– Да садись, садись, чего стоишь-то! – деловито предложила мачеха, подвигая к ней табурет. – Бутерброды вот бери, с колбасой, с маслом, с сыром…

– Спасибо. Я есть не хочу. Я кофе только выпью. А вы… Скоро на работу пойдете, наверное?

Отец и мачеха переглянулись озадаченно и оба повернулись к ней, и отец проговорил осторожно:

– Мы ж не работаем, доченька. Я на пенсии, а Люся уволилась недавно, у нее руки болят. Посиди-ка на кассе в «Пятерочке», когда народ идет и идет и ни одной минуты передохнуть нельзя! А еще Люсенька давно радикулитом страдает, так порой поясницу прихватывает, что никакого терпения нет. Вот и решили, что на отдых пора. Нам одной моей пенсии вполне хватает.

– Понятно. Извини, пап. Я просто так спросила.

– Да, сама видишь, жизнь у нас не сахар, – вздохнула мачеха, шумно отхлебывая из своей чашки. – Не то что у тебя, ты ж как сыр в масле катаешься! Все у тебя есть. И хоромы, и деньги, которые муж для тебя зарабатывает. И машина у вас такая дорогая, хорошая! Все тебе дадено, все позволено! Живи да радуйся!

– А я и радуюсь, – усмехнулась она, пожав плечами.

– Да где! – удивленно подняла брови мачеха. – К нам, что ли, приехала радоваться-то? За семь верст киселя хлебать? А мы тут все жданки прождали, ага. Думаем, когда ж Александра приедет к нам порадоваться?

– Люсенька, ну зачем ты так? – испуганно спросил отец. – Приехала, и слава богу, и хорошо…

– Да я разве против? – шумно вздохнула мачеха. – Да и кто меня шибко спрашивает, я ведь тут вроде как на птичьих правах. Вон Александра-то! Как только в дверь зашла, сразу мне об этом напомнила!

– Люсенька, не начинай, не надо. Зачем ссориться? Все же хорошо, – снова жалобно проговорил отец, скользя взглядом с ее лица своей ненаглядной Люсеньки на лицо Саши.

– Да я и не хочу ссориться, наоборот, я твоей дочке добра хочу. И совет могу дать, если надо!

– И какой же? – насмешливо спросила Саша, поворачивая в пальцах свою чашку.

Мачеха насмешливости не заметила. Поерзав на стуле, принялась говорить вполне добродушно:

– Зря ты взбрыкнула-то, девонька, совсем зря, вот что я тебе скажу! Подумаешь, какая большая беда: муж на сторону сходил да ребеночка нагулял! Что теперь, его другой бабе отдать вот так, за здорово живешь? Ой, да я бы на твоем месте, только до меня доведись… Я бы этой бабе всю морду расквасила, и все дела! И все бы сразу на место встало! И душу бы обиженную отвела, и баба эта больше бы не сунулась! А мужик бы еще в ногах валялся да прощения бы вымаливал!

– Люсенька, ну что ты говоришь, – осторожно проговорил отец и глянул на нее виновато. – У них же, у нынешних молодых, все теперь по-другому. И времена уже другие, мордобой нынче не приветствуется!

– Да времена всегда одинаковые, и мордобоя нынче тоже хватает! – сердито махнула рукой мачеха. – Это же от человека зависит, умеет он за себя постоять или нет! Я потому и говорю: зачем было из дому-то бежать, непонятно?

Она сидела, молча пила кофе. Будто ничего и не слышала. Да и зачем все это слышать? И без того сил нет.

А мачеха тем временем говорила и говорила и не могла остановиться:

– Вот все у вас, у нынешних, через какие-то страдания происходит! Нет чтоб задуматься: чего страдать-то? Чего себя наизнанку попусту выворачивать? Жизнь, она же такая понятная и простая! Надо просто понимать – что мое, то мое! И не отдавать свое никому! Мой мужик, мой дом, мои с ним дела! А кто в эти дела сунулся, тому по мордасам! И все ведь, и ничего не надо больше! И никаких тебе лишних страданий да переживаний, еще чего!

– Люсь, но ведь не все так могут, что ты, – осторожно возразил ей отец. – Все ведь люди по-разному устроены. Кто-то переживает, а кто-то нет.

– Да что ты? – ехидно переспросила мачеха. – То есть если б я от тебя загуляла, другого себе нашла, ты бы ничего и делать не стал, да? Тоже бы уехал куда-нибудь: с глаз долой – из сердца вон?

– Ну почему же… Я бы стал…

– Так и я о том же! Слышь, Александра? – резко повернулась она к ней. – Слышь, что отец говорит? Давай-ка собирайся по-быстрому да поезжай скорей обратно! Иначе всю свою судьбу просвистишь гордостью-то! И разберись там по-взрослому со всеми делами и мужика на место поставь, и бабу эту! Ну, чего молчишь-то, Александра?

– Вы отстанете от меня или нет? – устало проговорила она, отодвигая от себя пустую чашку. – Не надо мной командовать, ладно? Не лезьте ко мне ради бога со своими пошлыми советами! Сама разберусь, что мне делать! И запомните: я буду находиться здесь столько, сколько посчитаю нужным. Это и моя квартира тоже, как бы вам этого признавать ни хотелось.

И, не дожидаясь ответа, быстро встала, вышла из кухни. Придя в гостиную, снова легла на диван, укрылась с головой одеялом. Но из-под одеяла все равно было слышно, как что-то обиженно выговаривает отцу мачеха, как он дребезжит тенорком виновато.

Нехотя прислушалась. Ну да, они все об одном и том же. Неразрешимый вопрос пытаются разрешить.

– Люсенька, но ты же сама виновата. Не надо было тебе предлагать Саше уехать! Вот всегда тебе надо со своим мнением выступить, Люсенька!

– Да! Мне всегда надо! Я человек такой! Я всегда говорю то, что думаю! Она ведь тоже мне нагрубила, дочка твоя разлюбезная! Ишь, какая принцесса нашлась, не угодишь ни в чем! И что я такого сказала, а? Посоветовала, чтобы она к мужу скорей возвращалась, пока он в чужие руки не угодил? Разве это плохой совет, скажи?

– Да не в совете же дело, Люсенька. Ведь получается, что ты ее будто гонишь! А это ведь и ее квартира тоже, и по документам так выходит, Люсенька!

Нет, все… Она не может больше этого слышать! Надо уши зажать ладонями.

Но тишины почему-то не наступило. В голове звенело, будто там шел долгий телефонный вызов, и хотелось этот звон немедленно прекратить. И тут же мысль пришла удивленная: интересно, Женя ей звонил или нет? Она даже не знает, ведь телефон до сих пор отключен!

Подскочила, бросилась в прихожую, нашла в рюкзаке телефон. Потом сердилась, потому что он долго не хотел включаться. Но вот наконец вспыхнул голубым светом экран.

А Женя звонил много раз! Всю ночь звонил… Значит, не спал, волновался…

Но почему-то эта информация ее ничуть не утешила. Наоборот, внутри снова вспыхнула обида, и снова ужасно стало жалко себя. Как же это мерзко, как же невыносимо считать себя преданной. Ну вот зачем, зачем он звонил? Он что, думал, она растает, когда увидит, сколько от него вызовов было? Да хоть зазвонись! Ей теперь все равно, все равно!

Голос Темки вытащил ее из обиженных мыслей:

– Мам… Я писать хочу. Я уже проснулся. И Семка тоже.

– Ну и хорошо, что проснулись! И молодцы! Сейчас все сделаем: и пописаем, и умоемся, и позавтракаем!

Когда все втроем завалились на кухню, отец расплылся в улыбке, и мачеха засуетилась, проговорила нарочито ласково:

– Ой, кто пришел, кто пришел! Какие мордашки хорошенькие пожаловали! А я вам кашу сварила овсяную. Вы с чем кашу любите? С вареньем, с медом, с маслом?

– Я с ваненьем люблю! – важно заявил Темка, взбираясь на табурет.

– Хорошо! Только надо говорить – с вареньем!

– Не… Мне ваненье больше нравится, так вкуснее получается!

– Это потому, что он букву «р» плохо выговаривает! – насмешливо пояснил Семка, за что получил от брата тычок локтем в бок. – А я со сгущенкой кашу люблю.

– Ой… А у нас и нету сгущенки-то, – виновато развела руками мачеха. – Но я сегодня схожу в магазин и куплю! Завтра кашу со сгущенкой будешь есть, Тема!

– Я Сема, вообще-то… Это он Тема! – указал Сема пальцем на брата.

– Ой, да вас разве различишь? Вы ж одинаковые!

– Не, мы разные, что вы! Все так думают, что мы одинаковые, а на самом деле вовсе и нет! Мама с папой знают, что мы разные! Их не обманешь! Мы уже пробовали – не получается.

– Ладно, хватит болтать, ешьте кашу! А то остынет! – проговорила Саша строго, подвигая им тарелки. – А я пока пойду умоюсь.

– Постой, Саш! – вдруг остановила ее мачеха. – Я что еще тебе сказать хотела… Ты уж на меня шибко-то не сердись, ладно? Я ведь только добра тебе хочу, ты мне не чужая.

– Я не сержусь. Чего я на вас буду сердиться?

– Ну и правильно, и не надо. Я ведь тоже себя корю иногда – как ляпну чего-нибудь, так хоть стой, хоть падай! Костя меня за это ругает. Не сердись, но я все же еще скажу… Ты это, не особо с обидой наяривай. Характер свой попридержи маленько, а? Муж-то у тебя хороший парень, добрый. Такие сейчас на дороге не валяются, уж поверь мне. Ну оступился, бывает. Он же мужик! А мужикам всегда надо скидку делать!

– Как в магазине, что ли? – засмеялась она. – Женщины без скидки идут, а мужики со скидкой?

– Ну да, вроде того… С женщин и спрос больший. Женщина умнее должна быть, покладистее, изворотливее. Хорошая женщина сама себе мужа хорошего делает, запомни!

– Ну все, хватит. Будем считать, что я вас услышала. Прониклась народной сермяжной мудростью. Можно я все-таки пойду и умоюсь?

– Иди, – вздохнула мачеха нарочито безысходно. Мол, что с тобой толковать.

Когда она вернулась из ванной, дети уже доели кашу и выпили чаю с булками. Мачеха сидела напротив них, подперев полную щеку кулаком, улыбалась умильно. Вслед за ней вошел отец, проговорил тихо и виновато, будто извинился:

– Мне сейчас твой Женя звонил. Я ему сказал, что ты с детьми здесь. Может, не надо было? Ты ведь не предупредила…

– Ну сказал и сказал, – поморщилась она болезненно. – Давайте уже наконец закроем эту тему, а? Не хочу больше, устала. Не хочу.

Отец кивнул, мачеха вздохнула. Дети смотрели на нее настороженно.

В кухне повисло общее молчание, густое и вязкое. Неприятное. Будто кто-то неведомый стоял в стороне и спрашивал: что же дальше? Встали, позавтракали, детей накормили – дальше-то что? Как во всем этом жить дальше будете?

– Дети, вы позавтракали? – первой нарушила она эту паузу. – Если так, то идем гулять!

– Да куда, Саш… Дождь ведь на улице, – осторожно возразил отец. И тут же добавил торопливо: – Нет, если тебе куда надо, так ты иди. А детей оставь. Погода наладится, тогда и погуляют. Зонтик возьми.

Тема и Сема переводили глаза с одного лица на другое, сидели рядышком – растерянные и неприкаянные. Так их жалко вдруг стало! Ну вот зачем, зачем она их сюда притащила? Что она делает? Зачем? Они-то в чем виноваты?

А отец, будто учуяв ее настроение, проговорил весело:

– Пацаны, мы сейчас играть будем! Или нет… Лучше знаете, что будем делать? К рыбалке готовиться! Вот как дождик пройдет, сразу пойдем на рыбалку! Я вам такие места покажу… И червей накопаем, и рыбы наловим. А мама пусть немного прогуляется, ладно?

Она видела, как загорелись глаза у мальчишек. Семка спросил восхищенно:

– А удочки прям настоящие-настоящие? Не игрушечные?

– А то! Конечно настоящие! Идемте, я покажу. Я их в прихожей держу, в шкафу.

Уводя детей из кухни, он махнул ей рукой – иди.

Она кивнула благодарно. И в самом деле, надо побыть одной.

Дождь на улице моросил мелкой пылью, но открывать зонт не хотелось. Накинула капюшон ветровки, медленно пошла по улице, узнавая знакомые места. Никакой ностальгически светлой печали внутри не чувствовала. Скорее наоборот.

Да уж, до чего унылое местечко! Окраина города, серые пятиэтажки, старые кряжистые тополя. Правда, много всяческих магазинчиков на первых этажах домов организовалось, и салонов, и еще бог знает чего со странными вывесками. Но от этого прежней унылости не убавилось! Все эти яркие вывески как заплатки на старой одежде.

Подумала с неприязнью: как тут люди живут? Но сама себя и одернула: да как везде живут, как везде! Сама-то ты тоже не во дворцах росла, а в этом самом месте! И в школу ходила, и по этим улицам гуляла. А какой красивый пруд вон за той улицей, помнишь? Как ходили купаться туда, как на лодке катались…

А вот и школа. И стадион рядом. А дальше – клуб железнодорожников с высоким белым крыльцом и колоннами, еще сталинских времен постройка. Неужели еще живой клуб-то? Да, живой, вон афиши висят.

В ее школьной юности здесь дискотека была. Так и помнится: темный зал, подсвеченный бликами крутящегося под потолком зеркального шара, громкая музыка бьет по ушам. И танцы до упаду, до полного телесного и душевного изнеможения!

На этой дискотеке они с Женей познакомились. В тот день среди местных девчонок слух прошел: мол, стройотрядовцы приехали, их недалеко в общежитии расселили! И собирались они на эту дискотеку с особой тщательностью, некоторые даже в парикмахерскую сбегали, кудри мощные накрутили. Она тоже хотела, но потом передумала. Волосы и без того по природе пушистые и кудрявые были, если их распустить, то будут подпрыгивать светлой волной в такт музыке.

Стройотрядовцы и впрямь заявились на дискотеку, стояли группкой особняком, глазели на толпу танцующих снисходительно. Она Женю сразу приметила – симпатичный такой… Рыжий, синеглазый. И улыбается хорошо. Видно, что не нахал. Когда диск-жокей включил медляк и объявил белый танец, решительно направилась к Жене, пригласила. Она даже песню помнит, под которую они первый раз танцевали! «Я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой… В комнате с белым потолком, с правом на надежду…»

А потом уже он ее пригласил. Познакомились. Потом он ей назначил свидание. Так все и закрутилось, и вся ее дальнейшая жизнь оказалась связана с Женей.

Она так задумалась, что обнаружила себя стоящей на том самом крыльце клуба железнодорожников. Пришла в себя, усмехнулась горько. Вот же как бывает… Откуда все началось, там и закончиться должно.

И побрела медленно дальше по улице. Но вдруг ее окликнул кто-то:

– Саша! Саш, это ты, что ли?

Обернулась – какой-то мужик стоит. Смотрит на нее, улыбается. Подошла поближе, вгляделась… Боже, как она его сразу не узнала? Это же Макс! Одноклассник! Они же с первого класса были не разлей вода, вместе за одной партой сидели! Их всегда еще женихом и невестой дразнили. Помнится, даже целовались в девятом классе.

– Привет, Макс! А я и не узнала тебя сразу! Смотрю и не понимаю: что за мужик меня окликнул…

– Что, так сильно изменился?

– Да как сказать… Сильно, конечно. Все мы меняемся, а что делать?

– Но ты нисколько не изменилась. Такая же красивая. И вообще, такая вся… Просто отпад!

Она улыбнулась неловко. Наверное, надо было и ему что-то подобное сказать – мол, ты тоже ничего… Хотя, если уж честно, какое там ничего! Средний обыкновенный мужичонка, средней облезлой внешности, и глазу не за что зацепиться. Одет кое-как…

– А я с работы иду, сегодня в ночную смену был. Конечно, видок у меня еще тот, – виновато проговорил Макс, будто услышав ее мысли. И тут же добавил торопливо: – Может, мы встретимся вечером, а? Посидим где-нибудь… Нам ведь есть что вспомнить, правда?

Она улыбнулась неопределенно, пожала плечами. Не хотелось ей с ним встречаться и вспоминать ничего не хотелось. Да и чего там вспоминать, господи? Детскую их дружбу? Которая могла бы и во что-то большее перерасти, если бы она Женю не встретила?

Неужели могла бы? И что? Теперь бы Макс был ее мужем – такой вот?.. И жила бы она здесь, на этой богом забытой городской окраине?

Внутри даже передернулось что-то, как все это представила. А Макс снова спросил с улыбкой:

– Расскажи хоть, как живешь. Я слышал, ты за того самого парня замуж вышла? Того рыжего стройотрядовца?

– Да. За него и вышла.

– И что?

– Да ничего. Все у меня нормально. А ты что хотел услышать?

Макс пожал плечами, ничего не ответил. Помолчав, проговорил тихо:

– Да уж… Мало мы тогда этому стройотрядовцу наподдавали. Надо было еще…

– Что? – удивленно переспросила она. – Как это наподдавали? В каком смысле?

– Да в прямом. Он разве тебе не пожаловался?

– Нет. А ну давай рассказывай, что там было?

– Да ничего особенного, в общем. Подождали его около общежития да отколошматили как следует. Я даже испугался, когда он упал и встать не смог. Лежит как мертвый. Думал, и впрямь убили.

– И сколько вас было?

– Да не помню, человек пять пацанов.

– Из нашего класса?

– Не-а. Я других пацанов попросил, уже взрослых. Они как раз на стадионе тусовались, выпивали, на гитаре бренчали. Подошел, попросил. Мол, приезжий мою девчонку отбил. Непорядок, однако?

– Да как ты мог, Макс? Пятеро на одного? Как ты мог?

– А чего он… Так ему и надо было! Только, видать, все равно не понял ничего. Точно, мало мы ему тогда наподдавали, надо было больше!

Она молчала, глядела на него с неприязнью. Даже говорить ничего не хотелось – противно было. А Макс воспринял ее молчание по-своему, снова спросил с надеждой:

– Так пойдем вечером посидим где-нибудь, а? Ты надолго приехала? К отцу, да?

– К отцу. А сидеть с тобой я не хочу, понял? Особенно после того, что ты мне рассказал. Тем более со мной дети приехали. Куда я от них уйду?

– Ну так отец посидит с детьми. Может, все-таки найдешь время?

– Нет!

– Что, гордая стала, да?

– А ты женат, Макс?

– Да, конечно. Куда ж денешься…

Он произнес это с такой тоской, что ей вдруг смешно стало. И даже хохотнула коротко, но Макс опять понял ее смешок по-своему, проговорил быстро:

– Да, я женат. Но если ты скажешь… Я ведь все время о тебе думал, Саш. Если бы не этот стройотрядовец тогда… Если только ты скажешь…

– Что я должна сказать? Ты о чем, не понимаю? И вообще… Мне идти надо, извини. Меня дети ждут.

Повернулась, чтобы уйти, но он испуганно схватил ее за руку, проговорил жалобно:

– Подожди, Саш… Давай поговорим еще, пожалуйста.

– Да не о чем нам говорить, Макс!

– Ну Саш…

Она чувствовала, как внутри закипает раздражение – чего привязался? Но в то же время не хотелось ему грубить, зачем эмоции тратить попусту? И потому высвободила из его рук свою ладонь, молча ушла, не оглядываясь.

Шла быстро, будто боялась, что Макс ее догонит. Когда завернула за угол, обернулась – нет, не идет за ней, можно выдохнуть. И пошла медленнее, соображая, куда еще можно пойти. И вдруг резануло по сердцу – на кладбище надо съездить, к маме! Вон и такси едет, можно остановить.

Пока ехала в такси, снова включила телефон. Ага! Опять куча непринятых вызовов! И все от Жени! О, вот он снова звонит!

Отвечать? Не отвечать?

Нет, не получится у нее говорить с ним.

Телефон замолчал и тут же зазвонил снова. Но это был не Женя. Соня звонила, институтская подруга. Отвечать тоже не очень хотелось – ведь Соня была приглашена на ту проклятую медную свадьбу. И тоже начнет ей неприятные вопросы про мачеху задавать!

Но все же ответила. Вдруг у Сони что-то случилось, вдруг помощь нужна?

– Господи, Сашка, ну наконец-то… Куда ты пропала? Ты в курсе, что тебя Женя искал, всех обзвонил, всех на уши поставил? Ты где вообще? С тобой все в порядке?

– Да, со мной все хорошо. Я к отцу погостить уехала. Сейчас вот на кладбище к маме еду.

– Понятно… А почему ты Жене не сказала, куда уехала? Даже записку ему не оставила! Ты с ним поссорилась, что ли?

– Нет, это не ссора. Просто так получилось. Не важно, в общем.

– Да как это не важно? Интересная ты… Хотя я поняла, кажется. Это из-за твоей мачехи, да? Как-то она странно выступила тогда, на вашем празднике, что-то про соседскую девочку такое сказала… И про Женю… Ты из-за этого уехала, что ли? Если так, то я вообще тебя не понимаю. Ты ж вроде не дура.

– Хватит, Сонь. Я не хочу это обсуждать. Это мое дело. Договорились?

– Да ладно, не психуй. Я же действительно тебя не понимаю! Такой парень тебе достался, а ты…

Соня вздохнула и замолчала, а она вдруг вспомнила, что Соня давно уже мечтает выйти замуж и не скрывает этого, и даже зависть свою к замужним подругам особо не скрывает, хотя и называет это все белой завистью. Вот и сейчас бедная Соня снова вздохнула и проговорила тоскливо:

– Все-таки ты дура, Сашка, честное слово. Жила себе и беды не знала. Не понимаешь, что это значит – быть одной. Эх, мне бы такого Женю, уж я бы его от себя не отпустила!

– Так возьми, – чуть насмешливо, чуть небрежно произнесла она.

А Соня тут же и подхватила:

– Ты это серьезно? Ты что, прям серьезно решила от Жени уйти? Ну так и сказала бы ему об этом прямо, чего прячешься-то? Даже смешно получается! Мол, я от тебя спрячусь, а ты постарайся меня поищи, побегай за мной? Так, что ли?

– Я сама разберусь, что мне делать, Сонь. Не надо мне дурацких советов давать, ладно?

Она сразу хотела начать на кнопку отбоя, но услышала торопливый последний Сонин вопрос:

– А почему сразу дурацких? Так и скажи ему: хочу развестись с тобой, Женя.