Горестное недоумение росло в ней с каждой минутой, и хотелось сделать что-то, чтобы не думалось больше, чтобы не росло в душе отчаяние, чтобы не скручивало болью внутри при каждом вдохе.

Но что сделаешь, ведь ничего уже не сделаешь! Не прокрутишь назад это знание, эту беду. Теперь надо жить с этим, пристраивать себя к этому знанию, привыкать.

Нет! Не получится привыкнуть, это же ясно! Как можно привыкнуть к тому, что тебя обманывали столько лет? За идиотку держали? И Женя, и Дина… А может, они еще и смеялись над ней.

Интересно, как это у них происходило? Эти их встречи… Частые они были или от случая к случаю? И зачем она сейчас думает об этом, зачем ей эти подробности? Она же не мазохистка, правда? Просто ей очень больно сейчас, очень больно…

Да, это не она вопросы задает, это боль ее вопросами мучает. И главный вопрос – зачем… Зачем он тогда на ней женился? И жил бы с Диной, если так… Подумаешь, Дина старше его на целых четырнадцать лет, это ведь совсем не страшно! Да это даже модно сейчас. И женился бы, и счастлив был. Зачем было ее обманывать?

Боль уже была такой сильной, что казалось, лопнула какая-то пружина внутри, и она подскочила на ноги, принялась ходить по спальне. Правда, ходить было особо негде, только возле их супружеской кровати туда-сюда. От одной прикроватной тумбочки к другой. Надоело быстро, и снова села, обхватив себя руками.

Что ей теперь делать? Кричать, скандалить? Что в таких случаях делают обманутые женщины? А может, пойти к Дине и посмотреть ей в глаза? Ничего не говорить, просто посмотреть. Какие у нее при этом будут глаза, интересно? Такие, как всегда? Или другие?

Дина, Дина… А она так верила ей, так любила. Дина для нее святая была. Как лучшая подруга, как мать. Она думала, что Дина ее тоже любит. Она Дину на облако посадила! И смотрела на нее снизу вверх.

А ситуация-то на самом деле оказалась настолько банальной, что и придумать нельзя… Хотя почему нельзя? Все очень просто! Проще некуда – у соседки ребенок от твоего мужа! И вся эта дружба, эта привязанность – просто спектакль! Причем довольно бездарный и пошлый.

Вздохнула горько, со всхлипом и на выдохе расплакалась, и стало чуть легче. Будто отпустило что-то внутри, и даже подумала с удивлением – странно, почему она сейчас больше про Дину думает, а не про Женю… Ведь это он ей изменял, это он перед ней виноват. Он, а не Дина. А впрочем, какая разница, кто виноват. Разве от этого легче?

Как хорошо, что у нее получилось заплакать. От слез душа сотрясается, а не мучается вопросами без ответов. Слезы – хорошее отвлечение для души. Значит, она не умрет от боли.

Даже не заметила, что открылась дверь и в спальню вошла мачеха. Очнулась только от ее грубоватого голоса, который она изо всех сил пыталась сделать сочувствующим:

– Ладно уж, чего теперь горевать-то… Хватит уж слезы лить. Раньше надо было думать, присматривать за своим мужиком надо было! А теперь-то уж чего? Хотя как ты могла присматривать, если у них грешок-то уж давний… Никак и не могла! Потому и винить тебя нечего! Это твоего муженька надо винить. Правильно я рассуждаю?

Мачеха села рядом, положила тяжелую руку ей на плечи. Не дождавшись ответа, снова начала заговорщицки:

– А я смотрю, главное… Что за дела? Ну прям одно лицо у твоего Жени и у этой девчонки. Потом вспомнила, что ты все время про эту самую Дину жужжала – Дина то, Дина се… Лучше Дины для тебя будто и нету. Прям свет на этой Дине клином сошелся, честное слово! А оно вон как оказалось. Это тебе наука на всю жизнь будет, так и учти! Никого и никогда в семью близко не подпускай, тем более бабу! Пусть она хоть какая распрекрасная будет! Вот меня, к примеру, возьми. Да чтобы я своего Костю хоть на шаг от себя отпустила… Да никогда! Вот он у меня где, – потрясла она перед своим носом толстым увесистым кулаком. – А твой-то Женя, видать, давненько с этой Диной снюхался, еще до тебя. И как ты это мимо себя пропустила, не понимаю? Как не увидела, что меж ними есть что? Ты ведь жена, должна была увидеть! Шибче своего мужика надо блюсти, шибче. Да и знаешь, что бы я тебе еще посоветовала? Вам с Женей уехать отсюда надо, вот. Квартиру поменять в другой город. Можно и к нам поближе, в Челябинск. А этой Дине так и сказать: не увидишь ты больше моего мужа, забудь! И чтоб он про дочку тоже забыл. А он быстро забудет! Мужики, они ж такие… Если на глазах нет, то и в памяти уже нет.

– Да хватит! – вдруг истерически вскрикнула она, сбрасывая с плеч руку мачехи. – Перестаньте, я не могу этого слушать! Противно! Что вы лезете не в свое дело? Зачем вы сюда пришли? Уйдите! Я не хочу, не хочу! Ни слова мне больше не говорите, слышите?

– Да ладно, чего с ума-то сходить? – обиженно проговорила мачеха. – Я, что ль, во всем виновата? Я только глаза тебе на правду открыла, вот и все. Не могла просто смолчать. Я ведь такая… Не шибко благородная да культурная. Что думаю, то и говорю. Может, конечно, не надо было при всех, согласна. Но не утерпела я, прости. Уж больно обидно мне стало. Ты ведь мне не чужая. Прости, а? И впрямь, надо было потом тебе на все указать да глаза раскрыть, когда бы гости ушли. Разобраться по-семейному. Прости?

– Хорошо. Уйдите только, пожалуйста.

– Да как ведь скажешь! Хочешь реветь одна – реви. Я ж как лучше хотела. Думала, вместе посидим, обсудим. Я совет какой дам…

– Нет! Не надо мне ваших советов!

– Ладно, ладно… Я не обидчивая, я понимаю, что у тебя сейчас на душе-то. Не женщина я, что ль? Понимаю. Да если бы мне такое довелось пережить… Вот убила бы, честное слово! Бабу эту убила бы! И ладно, не гляди на меня так, уйду сейчас, уйду. Скажи мне только, где нам укладываться-то?

– Да где хотите.

– Тогда мы с Костей в гостиной на диване ляжем, а сватья у внуков в комнате на раскладушке устроится. Так и переночуем. А завтра утром мы с Костей уедем, не станем тебе глаза мозолить. Если уж ты так нас не жалуешь. Хотя чего сердиться, не понимаю? Наоборот ведь, ты благодарна мне должна быть.

Она ничего ей не ответила, и мачеха ушла, тяжело вздохнув. А она снова заплакала, чувствуя, как после этого разговора внутри стало еще больнее. И очень было жалко себя. Очень жалко…

Из гостиной еще долго доносились голоса отца и мачехи, потом все стихло, и обрушилась тишина. Казалось, весь мир погрузился в эту страшную тишину, и она подступает к ней со всех сторон, и накроет с головой, и убьет…

Но вот в прихожей тихо открылась дверь, и вскоре она услышала шаги в коридоре. Значит, Женя пришел. Идет к ней.

И спина вмиг распрямилась пружиной, и слезы на лице высохли. И в голове зазвенело болью, и отчаяние от обиды и неприятия вспыхнуло с новой силой, будто кто-то невидимый подбросил дровишек в костер.

Дверь осторожно открылась, и, чтобы не смотреть ему в глаза, встала с кровати и подошла к окну. Наверное, на улице был сильный ветер – ветки тополей колыхались заполошно, и ей казалось, они тоже отчаиваются и тоже мучаются вопросом – как ты мог, Женя? Как ты мог?

И потому ее тихий вопрос прозвучал для нее самой риторически:

– Как ты мог, Жень? Как ты мог?

Не дождавшись его ответа, продолжила с болью:

– А главное зачем? Зачем тогда все… Я тебе зачем? Нужна тебе Дина – так и ради бога. Я бы все поняла! Зачем ты женился на мне?

– Ты же знаешь, я люблю тебя, – тихо пояснил Женя, вставая у нее за спиной.

Положил руку ей на плечо, но она ее тут же сбросила, повернулась к нему лицом, глянула в глаза. И разозлилась еще больше – они вовсе не были ни виноватыми, ни покаянными! Спокойными были глаза, будто и ничего ужасного не случилось!

– Саш, послушай меня! Я сейчас все объясню. То есть расскажу все как есть. Как было. Только выслушай до конца, пожалуйста! Не гони.

– Что ж, расскажи. Интересно даже послушать! – попыталась она изобразить горделивое презрение, но вместо этого получился какой-то истерический смешок на высокой ноте.

– Понимаешь, тогда все так вышло… Я приехал к бабушке, а Дина мужа похоронила. Марка. Она очень любила его. Она тогда и сама умирала, понимаешь? Она не могла без него жить. Муза Леонидовна ей даже «Скорую» вызвала, но врачи тоже ничего не смогли сделать. Я и сам видел, что Дины уже нет. Что она почти там, с Марком. Это так страшно, Саш! Страшно своими глазами видеть, как человек исчезает!

– Ну, допустим. И что? Я не совсем понимаю.

– Да я и сам тогда ничего не понимал! Не понимал, как все получилось. Почти силой вывел ее на улицу – воздухом подышать. Потом мы вернулись. Ночь уже была. Это само собой произошло, это… Это как соломинка для утопающего. Как сопротивление всех живых инстинктов, понимаешь? Как протест каждой клеточки организма, который не хочет умирать. Мозг отключается, а жизненные инстинкты работают.

– А ты что, разве тоже умирал? Это ведь она умирала, а не ты?

– Да. Она. А я очень хотел, чтобы она жила. У меня тоже инстинкт сработал – так надо. Не мысль, не желание, а инстинкт. Наверное, я как-то коряво сейчас все это объясняю, но как уж могу.

– И сколько еще у вас это движение инстинктов продолжалось, интересно? И сейчас ведь наверняка продолжается?

– Саш, ну зачем ты так… Не надо. Я на другой день уехал. Вернее, она сама попросила, чтобы я уехал. А потом я узнал от бабушки, что Дина беременна.

– И что? Обрадовался?

– Не знаю. Но я понял одно – этот ребенок стал для нее спасением. Она снова захотела жить.

– С тобой?

– Нет. Она меня просила все забыть. Сказала, что это только ее ребенок. Чтобы я не претендовал на отцовство никаким образом. Она просто требовала, чтобы я так сделал! Хотела даже квартиру поменять, чтобы мне легче было.

– Так отчего ж не поменяла?

– Ну, это все не так просто оказалось. Сама понимаешь, как ей трудно было одной с больной мамой и с маленьким ребенком на руках. Тем более я ведь в другом городе жил.

– А потом? Когда мы сюда переехали? Ты знал, что Тася твоя дочь, и молчал! Почему ты мне ничего не сказал, почему?

– Потому что Дина так хотела. Чтобы никто не знал, что Тася моя дочь. И чтобы я сам этим обстоятельством не заботился. Говорила, что Тася только ее дочь. Не моя.

– Но почему?!

– Она так решила, Саш! А я не посмел что-то предпринять! Она меня очень просила, понимаешь? Конечно, дурацкая ситуация, нелепая. И я ничуть себя не оправдываю. Я тоже повел себя неправильно, не по-мужски, проявил слабость. Надо было тогда на своем настоять, а я уступил!

– Да ладно… Зачем ты мне про свои страдания сейчас рассказываешь? Хочешь, чтобы я тебя еще и пожалела, да?

– Нет. Я очень хочу, чтобы ты все правильно поняла.

– Хм… Как можно правильно понять нелепую ситуацию? Сам-то понимаешь, что говоришь? И вообще… Я тебе не верю. Совсем не верю. Скажи лучше честно: ты любишь ее, да?

– Нет же, нет! Я тебя люблю. Как увидел тогда, в стройотряде, ты еще совсем девчонкой была. С тех пор и люблю. Ты же знаешь.

– Да, я тоже думала, что знаю. А теперь я уже ничего не знаю. Не верю тебе. Потому что вы с Диной обманывали меня все эти годы. Я вас так любила… А вы меня обманывали.

Она чувствовала, как по лицу градом катятся слезы, но даже и не пыталась смахнуть их ладонями. Пусть катятся. Так было больно внутри…

Женя протянул к ней руки, пытаясь обнять, но она выскользнула ужом, зашипела сердито:

– Не прикасайся ко мне! И не говори ничего больше! Все равно я тебе не верю! Молчи! Молчи… Я устала. Я спать хочу.

Легла на свою половину кровати, не раздеваясь, свернулась клубочком, закрыла глаза. Слышала, что он тоже лег.

Конечно, никакого сна не было. И понятно было, что Женя тоже не спит. Так и лежали молча, лишь под утро ее сморило, но это был тоже не сон, а легкое слезное забытье, когда вроде и спишь, но все чувствуешь и все слышишь.

Вот птицы утренние запели за окном, вот где-то музыка заиграла. Потом услышала, как Женя встал, вышел из спальни на цыпочках. Потом донеслись голоса издалека. Наверное, на кухне все собрались. Женя, отец с мачехой, Женина мама. Значит, и дети скоро проснутся.

А вот уже и голоса явно слышны. Из гостиной, наверное. Женина мать выговаривает строго мачехе:

– Ну и натворили вы дел, Людмила! Кто вас за язык тянул, да еще и при гостях? Что за несдержанность такая? Кто вас уполномочил вообще лезть в такие дела?

Перевернулась на другой бок, подумала с горестной усмешкой: слово-то какое смешное – уполномочил… Смешнее для мачехи и не придумаешь. Она наверняка и смысла его не понимает. Вон как заговорила напористо:

– Да ладно, подумаешь! Сказала и сказала! Я ведь Александре не чужая, я ей заместо матери! Я право имею! Ей-богу, даже обидно, уж и правду сказать нельзя, кругом виноватой останешься. Уж лучше мы с Костей домой поедем, чем упреки за пазуху собирать! Сами уж тут разбирайтесь, как ваш сынок между двумя бабами запутался, и нечего на меня все валить! А только я Александру в обиду не дам, понятно?

– Да, мне все понятно. А еще больше понятно, что вам действительно лучше уехать, – деловито согласилась Женина мама.

– Да уедем, уедем! Не бойтесь, не задержимся!

– Да, да… Счастливой дороги. Без вас как-то спокойнее.

Хм… Спокойнее! О каком спокойствии может идти речь, когда жизнь взяла и закончилась? И нет ее больше. И не будет.

Что же он наделал? Что же наделал? Она же так любила его…