Я вырулила со двора своей пятиэтажки без пяти четыре. Навигатор обещал тридцать пять минут пути до «Маяка». На деле дорога отняла все сорок пять.

Перед выездом я все-таки заскочила домой на полчаса – благо набережная была по пути. Стянула ненавистные в тот момент лодочки, переобулась в кроссовки, жакет сменила на джинсовку. Умница, Таня. Теперь можно и по пыльным гаражным кооперативам ползать. Правда, с такими темпами к вечеру буду похожа на трактористку, но каблуки в той промзоне я бы просто оставила в грязи. Саня так и не отзвонился по тому номеру – молчит парень, видно, глубоко копает. Ладно, значит, потом.

«Маяк» встретил меня соответственно местоположению: не светом, а унынием и пылью. Я свернула с асфальта на разбитую грунтовку, и мой синий автомобиль превратился в яркое, чужеродное пятно в палитре серого, бурого и ржавого. Каждая кочка отзывалась в подвеске глухим стуком. Я миновала покосившуюся будку, ряды одинаковых кирпичных коробок под облупившейся кровлей. Из-под ворот одного из гаражей выползала струйка сизого дыма – видно, жгли покрышки. По обочине, возле эстакады из старых шпал, стояли трое мужчин в засаленных комбинезонах. Они перестали копаться в моторе разбитой «Газели» и проводили меня равнодушными, усталыми взглядами. Для них моя машина была просто сложным куском железа, который можно оценить на предмет возможных запчастей или стоимости на металлолом. Никакого другого интереса. Их мир был прост и материален: то, что можно починить, пощупать, продать.

Бокс номер двенадцать оказался в самом конце ряда. Я заглушила мотор, и наступившая тишина оглушила. Ворота были закрыты, но рядом, у открытого капота древней, рыжей «Нивы» стоял мужчина. Широкие плечи в темно-синем рабочем комбинезоне, застегнутом только на пояс. Короткая серая щетина на голове. Он копался в двигателе, и движения его рук – толстых, с коротко обрезанными ногтями и кожей, на которой грязь и машинное масло въелись так глубоко, что стали частью природного цвета, – были точными, выверенными.

Я мысленно сверила картинку с Саниным досье, что пришло в обед: бывший начальник охраны завода, пятнадцать лет безупречной службы, конфликт с Миловидовым из-за сокращения штата. Характеристика: прямой, жесткий, себе на уме. Похоже, соответствует.

Я вышла из машины, и кроссовки тут же утонули в пыли. Мысленно я еще раз похвалила себя за то, что нашла время переобуться. Он услышал звук дверцы, медленно разогнулся и повернулся. Его взгляд скользнул по мне, по машине, вернулся ко мне. В глазах не было ни любопытства, ни страха. Только тяжелая, накопленная усталость и глухая, привычная настороженность. Он молчал, ждал.

– Виктор Анатольевич? – спросила я.

Он кивнул, едва заметно.

– Кто вы? – его голос был низким, хрипловатым, словно пропущенным через наждачную бумагу.

– Татьяна Иванова. Частный детектив.

Мышцы его челюсти напряглись, но лицо осталось непроницаемым. Он бросил короткий взгляд на мою машину и снова уставился на меня.

– По какому делу? – спросил он.

– По делу о ночном происшествии в «Пассаже». На вещевом рынке. В ночь с девятого на десятое.

Лицо изменилось. Не дрогнуло, а застыло, стало еще более каменным. Он понял все за секунду. Вчера – увольнение. Сегодня – визит сыщика с вопросами о происшествии. Его мозг, отточенный годами службы и подозрительности, выстроил схему быстрее, чем я успела бы ее изложить.

– Какой инцидент? – спросил он, но в его тоне не было вопроса. Был вызов.

– Там испортили товар в нескольких бутиках. Залили краской. И в журнале пропусков – ваша подпись. Время – три пятнадцать.

Он хмыкнул, коротко и сухо. Звук был похож на скрип ржавой петли.

– Был я там, – произнес он отрывисто. – Мне позвонили. Скрытый номер. Мужик сказал, что на пульте в «Пассаже» глючит датчик, новая охрана – сопляки, разобраться не могут. Мол, приди, глядишь, руководство оценит, может, обратно возьмут.

– И вы поверили? – уточнила я, следя за его руками.

Они спокойно лежали вдоль тела, пальцы не сжимались в кулаки, не пытались жестикулировать. Чисто.

– Я дурак, – констатировал он без тени самобичевания. – Поверил. Приехал. Ворота для служебных были приоткрыты. Вошел. Внутри – тишина, темнота, никого. Пульт – все огоньки зеленые. Меня разыграли. Развернулся, ушел.

– И расписались? – вклинилась я.

– А как же. По привычке. Дежурный сопел, даже не взглянул.

Он говорил ровно, рублеными фразами. Его не заботило, верю я или нет. Он констатировал факт. И в этой уверенности было больше правды, чем в потной панике Миловидова.

– Вы ничего не заметили тогда? Ничего необычного?

Он на секунду задумался, его взгляд ушел куда-то внутрь, в воспоминание о той ночной тишине.

– У входа, в грязи, возле самой служебной двери – пластмассовая хрень какая-то подозрительно валялась. Я поднял, посмотрел – непонятно. Закинул потом сюда, в угол.

Он кивнул в сторону открытых ворот гаража. В темном углу, на ящике из-под напитков среди ржавых гаек, лежал небольшой черный цилиндрик. Я подошла, взяла его. Пластиковая заглушка с внутренней резьбой, новая. На боку – маркировка «КР–12» и логотип, напоминающий шестеренку. Промышленная деталь. Я аккуратно, не оставляя своих отпечатков, завернула ее в бумажную салфетку и положила в карман жакета.

– Можно?

– Берите. Надобности нет.

Я вернулась к нему. Его руки по-прежнему были чисты от следов краски, только масло и смазка. И ветошь, и пол – тоже.

– Виктор Анатольевич, вас уволили на прошлой неделе. Но скажите честно – если бы вы хотели навредить, стали бы вы портить товар краской? Просто заливать?

Он фыркнул, и в этом звуке было глубочайшее презрение, почти физиологическое отвращение.

– Я бы им такую диверсию устроил, что они месяц разгребали бы. Но красить тряпки и кожу… Это бабская работа. Бестолковая. Страха ноль, только убыток. И меня бы сразу вычислили. Я же не идиот.

Его логика была железобетонной. Логика грубой силы, а не тонкого символизма. Он был молотком, а преступление совершило лезвие.

– Значит, вас подставили. Зачем?

– Чтобы было на кого повесить, – отрезал он. – Я последний, кто им нужен. Выживший из ума охранник с озлоблением. Идеально.

Он замолчал, его взгляд уперся в масляную лужу у колеса «Нивы». Потом добавил тихо, словно про себя, но я расслышала:

– Да и место там… нехорошее. Проклятое, что ли. Все, кто лезет, летят вниз. Мне еще в прошлом году сторожа старые говорили – земля там непростая. То ли из-за старых свай, то ли…

Он произнес это без мистической болтовни, с мрачной, бытовой убежденностью. Проклятое место. Фраза повисла в пыльном воздухе не как откровение, а как давно известный всем местный факт вроде плохой воды в колонке.

Я поблагодарила его и пошла к машине. Мое чутье – штука капризная, но редко врет. Сейчас оно четко сказало: версия с Морозовым – мимо. Он был пешкой. Грубой, прямой, с мотивом, но его метод был бы другим – шумным и разрушительным. Кто-то использовал его как ширму.

Кстати о тех, кто любит использовать ширму. Саня по-прежнему молчал, и это начинало напрягать. Либо номер отправителя угрозы оказался пустышкой, либо он нарыл что-то серьезное и теперь сидел, потирая руки. Хорошо бы второе.

Я завела мотор. На часах было без пятнадцати пять. Встреча заняла около сорока минут, и горло уже пересохло – надо будет воды купить по дороге. Прежде чем тронуться, бросила взгляд в зеркало заднего вида. Морозов стоял на том же месте, неподвижный, как часть пейзажа из ржавого железа и пыли. И тут же взгляд зацепился за другое. Из-за угла кирпичного бокса, плавно выкатилась серая «девятка» с тонированными стеклами. Она не спеша двинулась за мной, выдерживая дистанцию в три машины.

Пульс дернулся, но я заставила себя дышать ровно. Красиво, Таня, влипла. Значит, мои визиты к Миловидову и сюда не прошли незамеченными. Кто-то был очень заинтересован в том, чтобы следить за мной. Или за Морозовым. «Девятка» лезла напролом, не скрываясь. Любитель. Но настойчивый. Значит, не просто наблюдение – предупреждение. «Видишь, мы тут. Иди по своим делам». Интересно, это, случайно, не те же ребята, что слали эсэмэски? Похоже, сегодня у меня день тотального внимания.

Я улыбнулась своему отражению – вышло зло. Ну что, мальчики, поиграем? Резко выжала сцепление и вдавила газ в пол. «БМВ» ответила низким рыком и рванула вперед, поднимая за собой плотное облако рыжей пыли, которое на несколько секунд скрыло меня от глаз преследователя. Мне нужно было не просто оторваться. Проверить его решимость.

Погоня длилась недолго, но была интенсивной. Я нырнула в лабиринт узких проездов между гаражами, где мой яркий цвет был демаскирующим фактором, а ширина дороги не позволяла развернуться. «Девятка» неотступно следовала за мной, ее водитель явно знал местность или был готов на жесткий контакт. На одном из резких поворотов я увидела в зеркало, как ее передний бампер на мгновение оказался в опасной близости от моего заднего. Не новичок. Я резко затормозила, вынудив его вильнуть в сторону, чтобы не врезаться, и тут же рванула в противоположном направлении, в узкий проход между двумя сараями. Через минуту я заглушила двигатель в глухом тупике за горой старых покрышек. Тишина, нарушаемая только отдаленным лаем собаки да стуком собственного сердца. Спокойно, Тань, стучать оно может и в штатном режиме. Я ждала, не включая свет, вжавшись в спинку сиденья. Ровно через три минуты мимо, не сбавляя скорости, пронеслась серая «девятка». Промчалась дальше, в лабиринт, где меня уже не было.

Я подождала еще пять минут, считая про себя. Чисто. Завела мотор и медленно, с выключенными фарами, выбралась на свободную улицу, ведущую к выезду из кооператива. Только когда асфальт сменил грунтовку, а в зеркалах надолго воцарилась пустота, я позволила себе выдохнуть. Пальцы, сжимавшие руль, слегка дрожали – пришлось разжать их по одному. Вот это я понимаю, адреналинчик. Будешь теперь, Таня, в фитнес-клуб записываться – халявный кардиотренинг. В кармане джинсовки лежала завернутая в салфетку пластиковая заглушка – первая вещественная улика, не связанная напрямую с Морозовым. Значит, не один он там ночью шлялся. Кто-то еще был. И этот кто-то обронил детальку.

Я бросила взгляд на часы: половина шестого. До вечера время есть. Надо еще Ленке позвонить, узнать, как там ее роман с этим… как его… вылетело из головы. Но сначала – Саша. Механик мой знакомый. Он в железе разбирается лучше, чем я в человеческой глупости. А это, поверьте, диагноз.

Я набрала его номер и, дождавшись густого баса, без предисловий спросила:

– Слав, привет. Ты сейчас где? Мне нужно одну железку показать. Скажем так, деталь от чьего-то хитрого плана.