На «Красный путиловец» попасть с ходу не удалось. Они сами удивились, как им в голову пришло переться на режимное предприятие без запроса.

– Кураж словили, вот и поперлись, – мотал головой недовольный собой Лазута. – Расслабился я на курортах московских.

– Не посыпай голову пеплом. Я на курортах не была, а все одно полезла нахрапом, как дура. Слушай, давай заедем ко мне переодеться, а то от нас люди шарахаются. Фефа, скорей всего, на базар ушла, Маша к подружке с утра отпросилась. Нас никто не заметит.

Лазута оттянул ворот рубашки и принюхался.

– Давай, только быстренько. Потом сразу к Локтеву за разрешением.

Подъехав к дому на Кирочной, они торопливо вбежали на третий этаж. Анна открыла ключом дверь, распахнула и уже оглянулась на Лазуту, приглашая войти, как тут увидела стоявшую прямо перед дверью Фефу в классической – руки в боки – позе.

– Фефа! Ты дома? – воскликнула Анна, сразу сообразив, что такая поза не предвещает ничего хорошего.

– Здрасьте, Феофания Савельевна, – заметно струхнув и отступая за спину Анны, выдавил Иван.

– И вам не хворать, товарищи. А где ж мне быть, как не тут? – поинтересовалась Фефа, не сходя в места.

Товарищи уже начали потихоньку пятиться, но тут Фефа разглядела их закопченные лица.

– Это ж где вы так ухайдакались? Не на Коломенском ли?

– А ты откуда знаешь? – поразилась Анна, заходя и закрывая за Лазутой дверь.

– На базаре все только об том и говорят.

– А что говорят, Феофания Савельевна? – заинтересовался Лазута.

– Да что сгорел какой-то дядька и завещания не оставил. С примусом вроде как не подружился.

И махнула рукой, пропуская.

– Да вы проходите. Я сейчас воды мигом нагрею и одежонку чистую соберу.

– Для меня вряд ли найдете, – предположил Иван, шагая в кухню.

– Отчего же? – со значением глядя на Анну, не согласилась Фефа. – У нас этого добра навалом, и помоднее, чем у вас, будет.

Лазута вызвался помочь с водой, Анна пошла к себе и вдруг заметила открытую дверь комнаты, где жили Фефа с Машей, и саму девочку, сидящую на кровати с надутым лицом.

– Маша, ты чего? – спросила Анна, входя.

Дочь повернула к ней исцарапанную мордашку. Под глазом красовался синяк.

– Это откуда?

Маша отвернулась.

– Говори, все равно Фефа расскажет, – садясь рядом и рассматривая кровоподтеки, надавила Анна.

– Подралась наша голубушка с подружкой, – сообщила, появляясь в дверях, Фефа, – а причину не говорит!

– И что же вы не поделили?

Маша засопела и, не вытерпев, призналась:

– Мне сказали, что я… безотцовщина.

Фефа немедленно уперла кулаки в бока и раздула ноздри.

– И что? – покосилась на нее Анна. – Ты, что ли, одна без папы растешь? У вас в классе полно таких.

– Но Глашка сказала, что у меня никакого отца отродясь не бывало, а тот, что был, ненастоящий! – выкрикнула Маша, и из глаз брызнули злые слезы.

– Кто ненастоящий? – растерялась Анна.

– Доктор Симон, она говорит, с вами не жил, а твоя мать с милиционерами своими наверняка путалась.

Она взглянула на вдруг изменившееся лицо матери и пояснила:

– Я же не могла ей сказать, что дядя Симон не папа вовсе, а просто так. Ну, не просто так, а так надо было для дела. А настоящий папа пока с нами жить не может. Ты же не велела никому говорить, я и дала ей по роже. Молча.

Фефа запыхтела, как паровоз, и утерла рот платком. Приготовилась.

– Одну вещь ты сделала правильно, другую – нет, – заторопилась Анна, предчувствуя приближение цунами. – Правильно, что ничего не стала говорить, а неправильно…

– Что дала по роже? – закончила Маша. – Как встречу, еще раз заеду! И не уговаривай!

Фефа все пыхтела сзади, и было очевидно, что будь она на месте Маши, врезала бы обидчице не раз и даже не два, а так, чтобы мало не показалось.

– Ну, во-первых, как я понимаю, она в долгу не осталась, – постаралась говорить ровным голосом Анна, – а во-вторых, дело не в драке. Теперь все обратят на это внимание, станут обсуждать, и вместо одной глупой подружки ты получишь десять или двадцать. Понимаешь?

Маша взглянула исподлобья своими необыкновенными глазами – очень светлыми, с черным ободком по краю – и отвернулась.

Ни за что не признается, что не права. Будет коситься и дуться примерно неделю, а потом сделает вид, то ничего не было. И в кого только пошла такая упрямая? Анна оглянулась на Фефу и на ее лице прочла отчетливое – только попробуй ругать ребенка, нарвешься сама.

– Знаешь, доченька, у меня предложение, – прислушиваясь к тому, как Иван в кухне гремит кастрюлями, сказала Анна. – Вечером пойдем в магазин, купим тебе башмаки и еще обновки какие-нибудь.

– А портфель новый можно? – радостно встрепенулась Маша.

– Договорились, – кивнула мать.

Довольная тем, как кончился разговор, Фефа решила, что ребенка все же следовало немного повоспитывать.

– А ничего, что она тот портфель расколошматила, катаясь на нем с горки? – сделав возмущенный вид, заявила она.

– Так башмаки все равно нужны, – примирительным тоном сказала Анна. – Эти совсем малы.

– Как же! Малы! Не малы, а разбиты, потому что кое-кто ими в футбол с мальчишками играл!

– А в чем мне было играть? – взъерепенилась Маша. – В тапках?

– Ни в чем! Потому что приличные особы в футбол не играют!

– Ха! Еще как играют, Фефочка! Мама сама рассказывала, что в детстве и в футбол, и в лапту, и в городки играла и всем мальчишкам фору давала! А еще дралась с ними, когда те залупались! Вот так!

В запале Фефа уже открыла рот для отповеди, однако остановилась на скаку и сердито взглянула на Анну. Та поняла, что надо как-то выкручиваться, и собралась оправдываться, но тут в проеме двери появился одетый в чистую рубашку Лазута:

– Так мы будем чай пить или уйдем голодными?

Слова «уйдем голодными» подействовали на Фефу, как ушат холодной воды.

– Да что ж вы такое говорите, господин хороший! Голодными! Да от Фефы еще ни один фармазон голодным не уходил, а уж приличного человека я с пустым желудком не оставлю!

Лазута, польщенный тем, что его не причислили к фармазонам, галантно пропустил Фефу вперед и смеющимися глазами посмотрел на Анну.

– Ты меня спас, – шепнула она, проходя мимо.

Чувствуя, что обстановка еще накалена, за столом все старались не говорить лишнего, чтобы не спровоцировать новый виток напряжения. Фефа, правда, посматривала обиженно, и было видно, что залпы, заготовленные для разговора, не закончились, но хитрый Лазута, всякий раз предугадывая ее готовность вспыхнуть, сразу принимался хвалить знаменитые пироги с ревенем и вспоминать, как ужасно обожрался Фефиными щами в прошлый раз.

Фефа подхватывала тему, начинала кокетничать и хихикать, прикрывая рот ладошкой.

«Гроза миновала», – поняла Анна.

Она выскочила из-за стола первой и побежала мыться и переодеваться, за ней торопливо выбралась Маша, а Лазута попросил добавки и предложил как-нибудь зайти, чтобы починить керосинку.

– Ах, как вы нас обяжете, батюшка! – услышав щедрое предложение, всплеснула руками Фефа. – Коптит, поганка! Уж я чего только не делала, она все за свое!

– Уверяю вас, Феофания Савельевна, я знаю секрет, чтобы не коптила! Расскажу вам по дружбе!

– Вы только предупредите, когда соберетесь. Я опять щей сготовлю и сметану жирную на рынке куплю. Специально для вас.

– Ах, стоит ли так беспокоиться, Феофания Савельевна! Ведь это же сущие пустяки – керосинку наладить!

– Кому пустяки, а мне в хозяйстве подмога огроменная!

– Ну, если позволите еще и кран над раковиной прикрутить посильнее да пеньку заменить, то, так и быть, соглашусь на щи.

– Голубчик! Да за такое превеликое счастье я к щам пампушек с чесноком напеку!

– Неужели? Отроду ничего вкуснее ваших пампушек не едал! – продолжал рассыпаться в любезностях пройдоха Лазута, уплетая один пирог за другим. – А еще обожаю вашу картошку, когда вы ее в зольнике запекаете!

– Иван, нам пора, – остановила увлекательное представление Анна.

– Да, пора. Спасибо, Феофания Савельевна, за хлеб-соль. Верите ли: на весь день вашими пирогами сыт буду!

– А вы вечером приходите. У нас нынче картошка жареная с луком.

– С луком! Ну как не соблазниться! – прижал руки к груди угодник. – Если служба позволит, обязательно навещу вас на днях.

Анна едва не расхохоталась при виде его умильной физиономии и уже за дверью поинтересовалась, с чего это он так расстарался.

– А где, по-твоему, меня еще так привечать будут? Я человек холостой, питаюсь нерегулярно.

– Ну и фрукт ты, Ванька!

– Боишься, что зачащу?

– Нет, как раз наоборот. Боюсь, что Фефе долго ждать придется. А вообще, вспомни, что ты говорил в прошлом году.

– Что я говорил в прошлом году?

– Что наконец женишься. На Вале, кажется.

– На какой Вале? Мою девушку Любой зовут. Валя была до нее. Или до Груши. Не помню.

– Ну и бабник ты, Ванька! Когда только остепенишься!

– Как только, так сразу! Да ты не переживай! Они все равно готовить не умели! Вот встречу такую, как твоя Фефа, сразу потащу в загс, а заодно и к попу, чтобы вернее!

– Комсомолка к попу не пойдет.

– Это если круглая дура. Умная впереди меня побежит. Венчанный брак – это ж навсегда. Чуешь разницу?

– Чую, Вань.

Это неожиданно прозвучало как-то так, что Лазута сразу сменил тему:

– Фотографии наверняка пришли. Посмотрим? Может, чего еще увидим.

– Лучше съезди на опознание. Путятина еще плоха, но затягивать дольше нельзя. Снимки я сама посмотрю.

Столы у них в отделе долго не выдерживали, и было непонятно почему. Вроде кругом одни бумаги и все. Но столы ломались как по команде. Ее стол держался обычно дольше всех, но на прошлой неделе тоже приказал долго жить, и несколько дней Анне пришлось работать за тем, что оставался временно свободен, перетаскивая папки с места на место.

Наконец она решилась требовать новый стол у начальства, но все никак не могла до него дойти.

Нынче по пути из фотолаборатории она все же зашла к Локтеву, но того не оказалось на месте.

Вздохнув, Анна поплелась в кабинет и, войдя, остановилась в поисках места, куда можно положить папки. Оглядев комнату, она уже было шагнула к столу Шишова, как вдруг заметила, что на месте ее погибшего безвременной смертью стола стоит другой. Совершенно новый. Из светлого дерева. Девственно чистый и блестящий. Даже страшно подходить.

– Ты чего столбом стоишь? – услышала она за спиной и, оглянувшись, увидела недовольную физиономию Шишова.

– Да вот гадаю, по какому случаю мне такое счастье привалило.

– Случай называется «Посещение начальником рабочих мест подчиненных». Локтев заходил. Как увидел, что с твоим верным конем стало, сразу распорядился таранить новый. Уважает тебя, сразу видно. Нам бы такого вовек не перепало, хоть убейся на работе.

– «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

– Вот умеешь ты красиво сказать, Чебнева!

– Это не я. Это Грибоедов.

– Молодец Грибоедов. Только передай ему, что бар у нас в семнадцатом году всех порешили.

– Некому говорить. Он в двадцать девятом году помер. Прошлого века.

– То-то я смотрю, уж больно цветисто выражается. Не по-пролетарски.

– Да, оплошал Грибоедов. Но теперь ничего уж не поделаешь, – забираясь за новый стол, посетовала Анна.

Шишов взглянул подозрительно – не насмехается ли, – но переспрашивать не стал. Сам знал, что с культуркой у него не очень. Ну и что! Зато биография ничем не замарана. Чиста, как первый снег!

– Чаю хочешь? – спросил он, подходя к шкафу, в котором они обычно хранили немудреные припасы: сухари с сушками, заварку и кусковой сахар.

– Спасибо, я домой заскочила. Вот, возьми, Фефа пирогов с собой дала.

– Пирогов? Это дело!

Воодушевившись, Шишов побежал за водой, а Анна раскрыла конверт с фотографиями по делу Путятина.

Ничего нового увидеть она не ожидала. Они с Лазутой все излазали вдоль и поперек. Однако ей хотелось внимательнее изучить те, на которых было тело жертвы. Обгорело оно неравномерно, поэтому еще оставалась надежда заметить что-то, имеющее отношение к причине смерти. Анна разложила снимки на столе, но сосредоточиться не дал вошедший Черенков.

– Вот хорошо, что вы здесь, – обрадовался он и, шагнув, положил на стол листок.

– Это что?

– Опись вещей Путятиной. В больнице взял. На всякий случай. Они сами спросили, нужно ли нам. У нее сумка с собой была, когда ее привезли. В приемном отделении сделали список. Я подумал: может пригодиться. И вот еще. Там указано, что было фото, так я велел нам отдать. На время, конечно.

– Фото?

– Ну да. Они с мужем снялись. Навроде парадной фотографии.

Анна взяла снимок. Фотография была сделана всего год назад. Наверное, на годовщину свадьбы или юбилея одного из них. Одеты Путятины были нарядно, как обычно одеваются на торжество. Мария Григорьевна сидела на стуле, Путятин стоял, положив правую руку жене на плечо. Оба напряженно, без улыбки смотрели в объектив. Обычные лица советских служащих. Посмотришь и тут же забудешь, потому что таких тысячи. Мария Григорьевна в самом деле выглядела изможденной, но несчастной не казалась. Не стали бы люди тратиться на поход в фотомастерскую, если бы не хотели запечатлеть важный для них момент.

Рука Путятина лежит на плече так, словно делала это не раз. Привычно лежит. Сразу чувствуется, что на снимке муж с женой, прожившие вместе немало и немало перенесшие. Знали бы они…

Вздохнув, Анна отложила фотографию на край стола.

– В вещах что-то необычное заметил?

– Нет. Квитанции, платок, кошелек, в кошельке два рубля. Все.

– Хорошо. Иди. Как вернется Локтев, сразу скажи. Нам пропуск на Путиловский нужен.

– Есть.

Анна склонилась над снимками. Ничего, за что можно зацепиться. Никаких следов насилия на теле обнаружено не было, но всегда есть вероятность, что криминалисты что-то пропустили. Или не пропустили, а просто не заметили. Не обратили внимания.

Шишов вернулся с чайником и сообщил, что еле вырвал его из рук девчонок из канцелярии.

– По пять раз за день чаи гоняют, а за чайник боролись, как Врангель за Перекоп в двадцатом!

Заварив чай прямо в кружке и поглядывая на румяный бок пирожка, выглядывающего из бумажного свертка, Шишов достал кусок сахару, хотел бросить в чай, но передумал. Вприкуску вкусней.

Анна еще несколько минут смотрела на фотографии, ничего интересного не обнаружила и решила уже составить компанию Шишову, как вдруг замерла над одним из снимков.

– Ань, налить тебе?

– Нет, – странным голосом ответила она.

– Смотри, а то все пироги уберу в одиночку.

– На здоровье!

И, вскочив, Анна без объяснений бросилась вон.

Сквозняк от распахнутой двери смахнул фотографии на пол. Шишов покосился, но подходить не стал.

– Неохота аппетит портить, – объяснил он самому себе. – После подниму.