Вскоре в группе началась возня как раз по женскому вопросу. То разборки на заднем дворе, причем по глупому поводу: кто провожать пойдет (Лизавета жила не в общежитии, где-то в другом районе), то еще какая-то дурь – и при этом Савушкина всегда оказывалась ни при чем. Она могла хлопать глазками сколько угодно, но было ясно, что она виновата. Хотя бы методом исключения: кроме нее, не было никаких видимых причин для безобразий. Обстановка накалялась, Пожарский на занятиях опасался лишний раз отвлекаться – как бы не дошло до дуэли на резцах. Честное слово, вот если бы сказали: «Кого выберешь в группу – вот эту одну язву или троих бывших дефективных?» – Колька без колебаний выбрал бы троих.

Ольга Савушкину тоже «оценила».

Как-то после Колькиной смены она сообщила, что любимого человека ожидает нечаянная радость:

– Идем в МХАТ! На «Три сестры». Представь себе, бесплатно!

Колька скис: развеселенькие планы на вечер. Оля, взяв его под руку, на ходу рассказывала, какие замечательные актеры будут, что пришлось отказать Светке, которая так хотела в театр, и как обрадовался Яшка, который не просто не хотел, но и возмутительно выступил, нос свой противный скривил и нудит: «Очередная веселая история о том, что надо “работать-работать”»?

Пожарский прыснул, а Оля возмутилась:

– Не стыдно? А еще педагог.

– Мне серьезностей на работе вот досюда, – он провел рукой по горлу, – еще и на отдыхе переживать за чужие беды, к тому же выдуманные?

Оля завела шарманку про колоссальное значение драматургии для роста и развития одного отдельно взятого Кольки:

– Нельзя же всю жизнь на одном валу вращаться.

– Я развиваюсь.

– У тебя не развитие, а сплошной рост квалификации. Неужели тебе самому не скучно – только цех да…

– Да ты еще, – не без мстительности закончил он.

Неловко получилось, Оля нахохлилась, но тут, по счастью, нашлось дельце как раз по педагогической части. В укромном углу, где обычно транспорт останавливался на разгрузку-погрузку, происходило незапланированное культурное мероприятие – рыцарский поединок.

Проще говоря, махались, правда весьма культурно, интеллигентно, то есть бесшумно. Ни криков, ни мата, только удары да глухие кряканья, когда кто-то кому-то попадал под дых. И над всем этим возвышалась, примостившись на заборе, Савушкина. Да еще с таким видом, будто понятия не имеет, кто это там метелит друг друга внизу и, главное, по какому поводу спор. А еще у нее под самыми ногами было накрыто для банкета – Лизавета сначала накинула на «стол» газетный лист и лишь потом издала молодецкий посвист.

Сработало куда лучше старорежимного платка на ристалище – оба «рыцаря» тотчас остановились и поднялись.

– А совесть? – спросил Колька.

Эти двое, сбитые с толку трудным вопросом, сопели и переминались с ноги на ногу.

– Драка есть вопиющее нарушение устава, демонстрация нездоровых, хулиганских наклонностей и разложение коллектива личными склоками. То есть – повод для исключения, – просветил ребят помощник мастера Пожарский.

Он подошел, приподнял газетку, как бы приглашая всех полюбоваться банкой с пивом, воблой, и парой надкушенных яиц, и позвал:

– Савушкина!

Та с полным хладнокровием отозвалась:

– Да-а?

– Сами уйдете из училища или докладную подать?

– Почему-у?

– Банкеты на территории закатываете, провоцируете конфликты на почве бытового разложения, – ласково пояснил Пожарский, внутренне ликуя. Близок, близок конец, осталось запилить какой-нибудь товарищеский суд.

Но тут Савушкина промяукала:

– О чем это вы, Николай Игореви-ич?

– О том, что у вас под ногами.

Она подняла брови, бросила взгляд на «стол» и протянула:

– Это? Понятия не имею откуда.

Колька указал на двух сопящих парней:

– А эти?

– Это мы, Николай Игоревич, вели оживленную дискуссию исключительно на производственную тему. Громов, видите ли, говорит, что резать надо после того, как шейку под подшипник выточишь, иначе как канавку-то вымерять…

О как. Интересно.

– И что не так?

– Не так, надо канавку сначала, – снисходительно пояснила Савушкина.

Громов, смазливый здоровяк (и, к слову, толковый ученик), искренне возмутился:

– Что ты несешь?!

– А то, – продолжала она, – если выточить шейку, заготовка станет тоньше, уйдет в биение, а резать на бьющей болванке – минус резец. А на вас и так резцов не напасешься.

Громов не на шутку обиделся:

– Ври больше, она в патроне жестко сидит!

– Не настолько, – она так это сказала, что он обиделся еще больше.

Ну, видать, тут дела амурные. А вот что касается токарного аспекта – тут Колька восхитился, хотя понимал, что надо соблюсти педагогику:

– Не о чем спорить так жестоко. По учебнику Громов прав.

– Я же говорил…

– А если заготовка длинная и недостаточно жесткая, то вариант Савушкиной грамотнее и безопаснее.

– И нечего болтать, – заключила Лизавета.

– Пьянки и драки в общественном месте – это повод для исключения, а не для диалектики, – напомнил Колька. – Делайте выводы, Савушкина.

Она отозвалась своим неприличным манером:

– Мне-е-е? Мне ваши выводы ни к чему. Вы преподаватель, вы и делайте.

Говорила-то Савушкина Кольке, а разглядывала Ольгу. И разглядела, и увидела, и какие-то выводы все-таки сделала, оформив их такой гримасой, что Гладкова еле сдержалась:

– И не стыдно? Подводите людей, да еще и старшим морали читаете.

– А вы тоже хотите? Так поступайте к нам в училище, мы и вас послушаем.

Драки, само собой, не случилось. Оля отвернулась и постучала пальчиком по часам на запястье:

– Нам пора.

– Да уж, Николай Игореви-ич, вы уж не отвлекайтесь, – подхватила Савушкина. – Работа работой, но вы имеете право на более культурный отдых. А не вот это. – И она бессовестно вцепилась белыми зубами в полоску воблы. У Кольки аж слюна потекла.

Первоначальный план был в том, чтобы заскочить в квартиру Пожарского, где он отмоется, переоденется, и оттуда сразу двинутся на спектакль. Однако явление Савушкиной внесло коррективы. Когда они отошли достаточно далеко, Ольга затеяла свару:

– Порядочки у вас. Что это за хабалка страшная?

Колька, который как раз отгонял витающие вокруг призраки воблы, спросил:

– Почему страшная?

– Потому что только хамка может разевать свой жабий рот на преподавателя, да еще при посторонних!

– Савушкина – новенькая.

– Она что, из твоей группы?!

– Да.

Оля сделала несколько вздохов-выдохов, а Колька, чувствуя грозу, закурил.

Гладкова снова завела разговор:

– Девушка учится на токаря?

– Чем плохо быть токарем?

– Ничем. Просто у вас вроде бы их никогда не было.

– Ну а теперь есть девчонки, которым интересны пьесы, а другим интересны резцы да чертежи… – бездумно отозвался Колька. Он сегодня был явно не в ударе.

– Да пиво с таранькой, – закончила Оля, отводя плечи назад, – прямо принцесса царской крови. А тебе?

Пожарский промолчал. Так и дошли до его дома, и он уже подумал, что показалось и все сойдет с рук само собой, но Гладкова завершила свою мысль:

– Тебе, само собой, интереснее второе и третье. Так и незачем насиловать свою стальную волю. – Она развернулась и пошла прочь.

Увы, крайне неудачно было выбрано место и время.

Во дворе куча народу, на скамейке судачили бабки, маячила сплетница тетка Приходько. Что, на виду у всех останавливать, хватать за руки, канючить? Дудки! К тому же Колька сам обиделся.

«А и пес с тобой!» – храбро решил он и не пошел за Ольгой. К тому же светло, значит, нечего и беспокоиться. Пусть походит, продышится, побудет одна и осознает свою неправоту.

К тому же (и это в главных) ни в какие театры не хотелось.

Отмывшись и переодевшись, Колька перекусил тем, что было дома, – консервой с хлебом – повалялся на диване с книжкой, послонялся туда-сюда. Потом решил: не сходить ли в ДПР, в гости к мужикам? Давно не виделись. Он запасся банкой пива и пошел.

Но такой уж день выдался – все шло не так, как надо.