На радостях всегда хотелось перекусить. К тому же Гриша Богомаз еще со времен Мясного Бора никак не мог наесться. Привычка нездоровая. Он уже расползся так, что на ковер к начальству ходит в штатском: мундир стал мал.

«Пару бутербродов, и хорош», – решил Григорий Александрович и в порядке производственной гимнастики погнал в буфет, но на выходе из кабинета был выловлен Полозовым:

– Я к вам, Григорий Саныч.

– В кабинет?

– К нам, на минуту. Тут попытка ограбления была, на Сретенке.

– Так-так?

– …на Сретенке, – повторил Макарыч, – в Луковом переулке, дом шесть. Хозяйка с утра пошла на службу, спохватилась, вернулась в свой флигель за перчатками – а из-под кровати вылезает…

– Сцапала?

– Оторопела гражданка. А он еще сообразил представиться глухонемым – глаза таращит, руками машет, мычит. Она пока соображала, он шмыг мимо нее – и сбежал.

– Если сбежал, то о чем толковать?

Полозов невозмутимо объяснил:

– О том, что дурачок участковый просигналил, что в тот же день отловили неподалеку оттуда, на Трубной, Васю Штукина.

– А Вася у нас кто?

– Цыганенок, лет восьми от роду, беспризорник, промышлял кражами.

Макарыч замолчал, и Богомаз поторопил:

– И что? И где? В чем суть?

– А, – спохватился Полозов, – чернявый, круглый, наглый.

– Вот оно что.

– Именно. Штукина-то мы выловили. Ну мы там гражданку из флигеля пригласили, сейчас придет, будем опознание проводить. Я решил, может, вы тоже поприсутствуете, если интересно?

Григорий Александрович, который на голодный желудок соображал неважно, принял соломоново решение:

– Через четверть часа подойду.

Он спустился по лестнице, твердо взяв курс на еду. Однако прямо перед носом прошмыгнула в здание товарищ Елисеева, то есть Введенская.

«Не судьба, голодаем», – понял Богомаз и отправился поприветствовать.

– Катерине Сергеевне!

– Григорию Санычу! – отсалютовала Введенская.

– Какими судьбами?

– Да у вас, говорят, наш Штукин, я за ним.

«О как», – Богомаз удивился, хотя виду не подал, только уточнил: – То есть ваш это Штукин?

– А что – ваш?

– Да нет, забирай, если нужен. А что он?

– Я не все поняла, – призналась Катерина, – но Макарыч сказал, что мне нужно на опознание. Если, дескать, хозяйка признает, то поедет Вася уже в колонию.

– А должна опознать?

– Да не должна. Он клялся, что завязал.

– И получается, что ты ему веришь?

– Так свои люди, который раз видимся, можно сказать сроднились, – хихикнула Катерина и объяснила, что Штукин по-своему легендарный тип – цыганенок, как утверждает, беспризорный и сирота. Твердо стоит на том, что ему пять лет, – само собой, бьет на жалость и стоит на том, что ему пять, но врет, что все девять? Маленький, это да, потому что с ним на руках милостыньку просили лет до трех, потому и не вырос.

– Слабоумный? – поинтересовался Богомаз.

– Скорее, сильно умный. И неразменный пятак. В наш ДПР третий раз попадает. Пропарят его в бане, вшей-гнид вычешут, сопли полечат, оденут-обуют, потом наш эвакуатор отвозит, куда распределят, – а через какое-то время снова звонят, чтобы приезжали и забирали.

– Сбегает, паршивец?

– Отовсюду. Три учреждения уже под внеочередные проверки подвел.

– Но из вашего приемника не сбегает, – заметил Богомаз.

– Говорит, что незачем, ему у нас нравится. Прощаясь, каждый раз обещает вернуться. – Катерина глянула на часы и заторопилась: – Ой, опаздываю!

– Пошли вместе, – предложил Богомаз, – со мной бить не будут.

Оказалось, что она не опоздала. В ожидании хозяйки квартиры малолетний Штукин уплетал пожертвованную тушенку, облизывая толстенькие пальчики. Круглый и низенький, он рос не в высоту, как все нормальные люди, а в ширину. При этом отличался отменной ловкостью и изворотливостью.

Достаточно сказать, что за руку Штукина ни разу не ловили… или ловили, но он умел так поддать слезы и надавить на жалость, что его отпускали, еще и накормив. Может, поэтому он и был такой круглый.

Войдя в кабинет, Григорий Александрович сразу скрылся в подходящий угол, а Штукин увидел Введенскую и обрадовался ей как родной.

– Вася, ты опять за свое?

– Я?! Да ни в жисть!

– А кто снова сбежал? Тебя же в Рузу направляли, там-то что не так?

Парень закатил глазки, черные, с синеватыми белками:

– Что вы, это же Руза! Место царское, люди добрые.

– Сбежал зачем?

– Так поделать ничего не могу, Катерина Сергеевна! Такая у меня охота к перемене мест, такой я воробей вольный…

Введенская глянула на часы и завершила его мысль:

– …куда хочу – туда лечу. Это все понятно, а с квартирой то?

– Какой квартирой?

– А в Луковом переулке, дом шесть.

– Не я это, – твердо заявил Штукин. – Как на духу, Катерина Сергеевна, я ни-ни!

– Смотри, вот сейчас хозяйка придет.

– А пусть приходит! Правда – она всегда торжествует, я в это крепко верю.

– Я тоже, – согласилась Введенская, доставая платок, – дай руки вытру, смотри, весь измазался.

– У меня свой, – важно заявил Штукин и принялся шарить жирными руками по карманам.

Появился Полозов с «подсадными», причем крайне неудачными.

Один был лопоухий рыжеватый пацан, намного старше Штукина, в спортивной курточке и в шароварах. Он что-то толковал о том, что у него горло и кашель, поэтому он не в школе. А мяч под мышкой – «ничего, не считается». Вторая «подсадная» фигура вообще не подходила – ни по полу, ни по возрасту. Это была девчонка, хотя и в штанах, точнее спецовке. Когда она вошла, показалось, что ей лет двенадцать, а когда по-хозяйски выбрала стул и плюхнулась в него нога на ногу, стало ясно, что лет четырнадцать. Она заговорила, нарочито растягивая гласные, – и тут даже привычную Катерину передернуло. Ну в точности манерная перезрелая финтифлюшка, из тех, что с мамашами-домохозяйками отдыхают в Гаграх от зимнего безделья.

– И что делать на-а-адо?

– Сидеть и молчать, – кратко ответил Полозов, усаживая первого «подсадного».

Тот вертелся и причесывался, будто готовился к съемке для фото.

Вдруг Катерина краем глаза уловила, что Штукин что-то не то делает. Точнее, ничего не делает. Обычно мальчишка ни секунды не сидел спокойно, какие-то байки-анекдотики травил, а тут сидел как вкопанный. Мало того – пребывал точно в напряжении. И лицо у него было не блином, как обычно, а вытянулось.

Катерина как бы невзначай повернулась – точно, «заморозился» пацан, и определенно таращился на девчонку. Она сама пригляделась к ней. Ну и чудо! Неприятная особа. Белобрысая, ресницы и брови темные, глаза серые и наглые, нос кверху, рот широкий. И дело даже не в том, что далеко не красавица, было в ней что-то наигранное, препротивное и ужасно взрослое. Оно понятно, что после войны все дети взрослые. Только одни взрослые потому, что окопы рыли, снаряды в три смены вытачивали, а другие – потому что несколько лет могли делать что угодно, ничего не опасаясь, так как по рукам некому было дать.

Катерина себя одернула: «Отставить ненужные мысли, стыдно!» А тут как раз очень кстати позвонил дежурный и сообщил о приходе ожидаемой хозяйки.

Рассадили ребят, впустили женщину – она оказалась дородной, но вполне приятной дамой: недешевое пальто, под ним платье с крупными цветами, шляпка на высокой прическе. Пока Полозов объяснял, что от нее требуется, предупреждал об ответственности, она расписывалась, слушала, кивала, но потом предупредила:

– У меня никакой памяти на лица!

– Не беда, – успокоил ее Полозов. – Не узнаете – просто скажете, что не узнаёте. Итак?

Катерина стояла у окна со скучающим видом – вроде она тут лишь для галочки и порядка. Богомаз – тот вообще окопался, скрылся куда-то за полки, заваленные делами, его и не видно. Интересно, что замышляет? Введенская этого человека знала лет двести, причем даже лучше, чем собственного мужа. Он явно наблюдал за происходящим, но не для того, чтобы что-то понять, а как будто был доволен, словно все шло так, как и задумано.

«Занятно», – подумала Катерина, продолжая одним глазом «считать ворон», а другим – наблюдать.

Рыжий с мячом – ну тут понятно. Просто мальчишка с улицы, просто прогулял уроки – может, у них какое-то первенство любителей футбола. Пожалуй, в милиции впервые и воспринимает все как приключение. Ерзает, вертит головой, но не потому, что нервничает, а просто интересно. Или переживает, что где-то его с мячом ждут не дождутся?

А вот эти двое… Девчонка сидела спокойно. Слишком спокойно. Спецовка на ней как на ученице ремесленного училища, но удачно подогнана. И ботиночки не форменные, а американские, на толстой ребристой подошве. И все-таки главное – это спокойствие. Нормальные дети себя так не ведут, не сидят в милиции так высокомерно, по-барски. Хотя и не нога на ногу (Полозов запретил), но как будто в ресторане в ожидании недотепы-халдея. И смотрела она мимо всех, точно она тут одна.

И очень странно, что Штукин теперь сидит смирно. Обычно его не заткнешь, он болтливый мальчонка, а тут молчит, глаза свои чернющие вылупил, ручки нарочито на коленках, да еще и ладошками вверх – вот, мол, какой я, душа нараспашку.

«А может, просто устал? Тушенки наелся и разморило? Может, не ел давно и теперь впадает в спячку, как медвежонок». И тут же Катерина вспомнила: да нет, он после еды еще более заводной. Заправится каким-нибудь борщом – и с новыми силами бедокурить. А еще казалось, что Штукин смотрит прямо перед собой исключительно ради того, чтобы ненароком не глянуть на девчонку.

Между тем потерпевшая все смотрела и сомневалась. То подойдет поближе, то отойдет подальше, то наклонит голову туда, то сюда. Наконец она повернулась к Полозову с таким видом, который ясно говорил: надоело.

– Слушаю вас, – мягко подбодрил ее Полозов, – похож кто-то?

– Лиц я не запоминаю, – нервно сказала женщина, – и потом, я испугалась, а он еще такую рожу скроил.

– Какую?

– Да что я, как я вам покажу! И вообще, мычал и руками махал, я на руки больше смотрела.

– Значит, никого не узнаёте? – уточнил еще раз Макарыч.

Женщина покачала головой:

– Нет. Да и зря все это, ведь почти ничего не пропало.

Вдруг из-за полок Богомаз резко спросил:

– Что значит «почти»?

Женщина от неожиданности переполошилась, залепетала:

– Безделушку не могу найти. На комоде пылилась. Но это же пустяки, чего вам?

– Момент! – прервал ее Богомаз, вышел из своей «засады» и чуть не ручки к сердцу прижимал, рассыпавшись в извинениях: – Простите, товарищи, мы буквально на пару минут. – Ухватив забывчивую даму под локоток, он увлек ее из кабинета.

Полозов, заметно помрачневший, распорядился:

– Ждем.

Катерина смотрела в окно, но замечала все: как Макарыч, чуть слышно поскрипывая зубами, заполняет «шапку» протокола, что из младших граждан только один ведет себя естественно – ерзает и подпрыгивает на стуле, – а двое других сидят как прилежные детки в лубочном кино. Прошла не пара минут, а где-то с четверть часа. Вернулись и Мария Ивановна, уже заметно успокоившаяся, и Богомаз, чем-то чрезвычайно довольный. Позволил женщине продолжать, и она сказала:

– Извините, товарищ начальник. Не узнаю.

Полозов растянул губы в резиновой улыбке:

– И нечего вам извиняться. Это чрезвычайно хорошо, когда в одной комнате одни честные люди собрались. Правда, ребята?

Рыжик с мячом прыснул, Штукин хихикнул, девица никак не отреагировала – мол, не смешно ей.

Полозов пригласил женщину расписаться, она подошла к столу, доставая очки из сумки, пододвинула бумагу, бегло, невнимательно прочитала, взяла перо. Тут девчонка зевнула, сняла с головы свой огромный берет, встряхнула волосами (светлые, стриженные до подбородка, красивые, густые, вьются), а потом обратно нахлобучила берет, у которого откуда-то взялся козырек.

– Готово, – сказала женщина, поставила перо обратно в стойку, мельком глянула в сторону ребят, поджала губы, но тотчас улыбнулась.

А ручки Штукинские как-то поджались, собрались в горсть, палец большой скрылся внутрь, глаза как шары запрыгали. Но только на мгновение. Секунда – и снова сидит круглый колобок, ручки на коленочках, глазки до`лу.

Полозов, который внимательно подписывал женщине пропуск на выход, спросил:

– Что-то вспомнили, Мария Ивановна?

– Да нет, – ответила она, принимая бумагу, – вот если бы у этой егозы брательник был, то, может, и похоже. Позвольте идти?

– Я провожу, – кивнул Полозов и отправился вместе с ней.

В кабинете повисла тишина. Мальчишка с мячом заерзал, закрутил головой – мол, все уже? Можно бежать? Штукин все корчил из себя примерного, девчонка поправила берет, снова зевнула, теперь прикрываясь ладошкой – грубоватой, с коротко обрубленными ногтями.

– Благодарю за службу, ребята, – сказал Богомаз, – бывайте здоровы и до новых встреч. Не дай бог, конечно.

Штукин льстиво хихикнул, мальчишка с мячом расплылся в улыбке, встал, девчонка высокомерно оправила свои «туалеты». Они пошли к двери, и только тогда Богомаз добавил:

– Лизавета, ты почему не на занятиях?

– В поликлинику ходила, – спокойно пояснила она. – Спина болит и бок. Есть больничный.

– Отлежала? – шутливо спросил Гриша.

Нахалка с серьезным видом посоветовала:

– Не судите о людях по себе. Крайне вредно.

– Правда твоя, – согласился подполковник и добавил: – свободна. Папе привет передавай.

– Передам, – снисходительно пообещала она.

Ребята вышли, а вместо них появился Полозов и поманил Штукина:

– Пойдем, вещички заберешь.

Штукин, хлопая ресницами, спросил:

– А я разве не свободный?

– Пока нет, ты наш любимый и постоянный гость. Айда, не задерживай!

Они вышли.

– Ну и я, что ли, пойду, – сказал Богомаз.

– Иди, – разрешила Катерина и добавила: – Между прочим, что это все было? Что-то замышляешь?

– А! Ерунда всякая.

– Ерунда, значит. А что за безделушка, что-то ищешь?

Богомаз отмахнулся пухлой рукой:

– Да не бери в голову.

Но от Катерины так просто не отмахаться:

– А что за чудо в кепке?

– Лиза.

– И кто у Лизы папа? – терпеливо продолжала Введенская.

– Папа у Лизы Савушкин, Лев Давыдович.

– Я его должна знать?

– Будь ты руководством с бездомными подчиненными, то знала бы. Ведает распределением жилплощади в городе, – вздохнув, ответил Гриша.

Катерина присвистнула:

– А Макарыч с ней так непочтительно. Не видать вам улучшений.

Гриша, уже посчитав разговор оконченным и торопясь в буфет, объяснил:

– Лично я своих обеспечил, а мне и на восьми метрах неплохо.

– Восемь метров. Везунчик, – вздохнула она.

Богомаз попрощался и ушел. Вернулись Полозов и Штукин, последний уже с вещами на выход.

– Поехали, – позвала Введенская, – Яша тебя заждался.

…А Григорий Александрович сделал отметку еще на одном фото – Панталоне с кошельком размером с мешок, инвентарный номер ГГ‐68: «Луков переулок, Сретенка, Савушкин». И подчеркнул последнее слово двумя жирными чертами.

«Где-то еще Арлекин скачет. А не мог он у него остаться? Надо Иванычу дать идею…»

Он снова снял трубку, попросил город и назвал номер.