Колька проснулся в четыре утра. Расплатился с хозяином и пошел на вокзал. Было сказано, что хозяева отбывают на службу между семью и полвосьмого, до Лосинки рукой подать, но лучше прибыть заранее, оглядеться, обжиться.

Да и не хотелось ни минуты лишней торчать тут. Ведь скоро все будет позади, можно будет вернуться домой…

И вот уже Колька ехал на Лосинку, дымил в тамбуре, умиленно любовался разводами на плохо отмытом окне, и мысли были радужнее некуда.

Снова пойдет та же жизнь, по которой он так стосковался. А ведь она раньше казалась обычной, как у всех, местами скучной. Но стоило не так-то долго побарахтаться в болоте среди змей и гадов, почти не похожих на людей, – и понимаешь, как хорошо жил раньше. Даже когда работал через силу, отдыхал без удовольствия, ругался с теми, кто дорог.

«Ничего этого больше не будет. Все разрешится, и буду жить как положено. Нет, буду жить лучше».

Колька вышел на Лосинке, сориентировался – Клоп подробно разъяснил, где нужный двор. Нашелся дом на Бебеля, одиннадцать. Он был старый, но крепкий.

Хозяин, как и было сказано, собирался на службу. Дым из печной трубы не валил, значит, все прогорело и вьюшку закрыли. Колька прибавил ходу, свернул в лес, держась в тени, обошел дом. Все окна были заколочены, значит, единственный путь внутрь – через крыльцо.

Тут же запрыгали пораженческие мысли: с чего вдруг хозяин уйдет, оставив дверь открытой? Но тут все разрешилось – вышел человек с газетой под мышкой и направился в уличный сортир, закрыл дверь, скрипнул вертушкой.

«Ну, поехали!» – Колька на полусогнутых ногах подбежал, взлетел на крыльцо, вошел в дверь – и лишь теперь испугался того, что в доме кто-то еще может быть. Он замер, прислушался – нет, ничего не слышно, только работает репродуктор. «Нет времени бояться», – одернул он себя и сунулся в первую же комнату. Она была большая, посреди стол с остатками завтрака, диван и прочее, проход во вторую комнату закрывала не дверь, а тяжелая занавеска с золотыми театральными кистями. Колька сунулся туда – вот она, нет, не кровать, Ложе! Высокое, с шишечками, и гора подушек под кружевами. Тут вдруг заскрипело крыльцо – возвращался хозяин. Колька, бесшумно плюхнувшись животом на пол, закатился под кровать и замер. Снова шутовка, поганка, упиралась в ребро, но шевелиться уже было нельзя – кто его знает, что тут за пол.

Отсюда не видать, что происходило в большой комнате, но по доскам отдавались шаги, спокойные, неторопливые, скрипел венский стул, было слышно, как лился кипяток из самовара. А потом к дому подъехала машина, шофер погудел. Хозяин, судя по звукам, прибрал со стола, оделся и ушел. Через пару минут урчание мотора удалилось.

Теперь в комнате была настоящая деревенская тишина: с бормотанием репродуктора, пощелкиванием рассыхающихся досок, тиканьем часов, мышиным шуршанием под полом. Колька перевернулся на спину, потер ребро, полежал еще какое-то время…

Почему-то куда-то делись приподнятое настроение и уверенность. Напротив, начали скрипеть в голове неудобные, угловатые сомнения: «А как все это будет-то? Постучат в дверь, я открою, они пойдут шарить по углам – и что, выпустят меня с миром, осыпав хрустами? Вряд ли. А когда наши придут, и что тогда будет?»

Напрашивался лишь один вариант, упомянутый Клопом: а порежут на ремни – и все дела.

«Ну это еще посмотрим…»

Колька выбрался из-под кровати, вышел в большую комнату, оглядываясь в поисках чего-то похожего на оружие. Ну, особо тут ничего не было – мещанские фарфоры, хрустали и прочая богатая ерунда, – только над дверью скалилась клыкастая кабанья голова. Колька оценил ее размеры – с чемодан. На стене висел винно-красный ковер, на нем развешаны ружье и кинжалы – кинжалищи и кинжальчики, все в раззолоченных ножнах с каменьями.

Тут послышался условленный стук. Колька мгновенно шатнулся к кухне, где наверняка должны быть какая-нибудь кочерга или там колун, – но быстро сообразил: не надо. В таком деле, при таких раскладах и иголка в руках может привести на цугундер.

Он пошел и открыл дверь. На пороге стоял Щербин.

– Даже так, – только и пробормотал Колька.

Казалось, что примерный учащийся Щербин удивился не меньше его, но быстрее сделал вид, что так и задумано, и произнес:

– Ирония судьбы, а?

– Что ж ты так, Саша? – Колька спросил в шутку – уж больно идиотская ситуация, – но Щербин взбеленился:

– Так это я прежде спрошу: ты чего тут? Я-то шпана и мразь, а ты вроде примерный. Хотя стоило вытряхнуть тебя из тепленькой кроватки – и вот, такая же падаль, как и все.

– А по шее? – спросил Колька.

– Ты мне еще выговор влепи, – предложил Щербин и уже миролюбиво добавил: – Да пес со всем этим, все равно сдохнем, и тогда все-все вскроется, кто что прятал. Проехали! Что, дома никого?

– Само собой.

– Ну ладно, тогда начнем. – Щербин принялся шарить по карманам, бормоча что-то под нос, потом, подняв глаза, бросил взгляд Кольке за плечо, дернулся и гаркнул:

– Шухер!

Колька всего на долю секунды упустил его из вида и едва успел увернуться от захвата за шею. Гаденыш! У него нож был в кармане, и он попытался ткнуть его в живот Кольке прямо через бушлат. Подло и глупо! Колька ушел от удара, рискнув, ухватился за полу бушлата и задрал. Плотное сукно сковало Щербину локти, голова тоже оказалась в мешке. Колька вдавил его мордой в пол. Щербин выл, тратя ценный воздух, бился головой о пол, брыкался. Стоило на миг ослабить хватку – и юркий гад выкрутился из бушлата. Нож остался там. Колька ждал новой атаки – и Щербин снова ринулся на него. Колька извернулся, перехватил его запястье, закрутил, грохнул его на пол, заломал локоть на его же шею и крутанулся прочь от брыкающихся ног, чтобы голова к голове. Щербин хрипел, вырывался, лягался, Колька дозированно увеличивал нажим, душа его же собственной рукой и одновременно заламывая плечо.

Щербин выл, но не сдавался, выгибался, скреб свободной рукой пол, пытаясь нашарить что-то.

И тут сверху кто-то сказал, четко отдавая команду:

– Прекратить!

Оба застыли. Колька продолжал держать захват, но чувствовал под ребрами острый нос сапога:

– Отцепляйся!

Он ослабил захват. Щербин тотчас вывернулся и отполз в сторону. Шипя, потирал плечо, попытался встать – и тотчас последовал приказ:

– Сидеть обоим!

Судя по пальто и шапке, это был хозяин дома. И теперь, на свету, он выглядел странно знакомым: чернявый, нос с горбинкой, глаза навыкате – черные, круглые, как у рака. Одна рука в перчатке просто висела, а правая была в кармане, и он топорщился так, что становилось ясно: там не только рука…

Пока Пожарский соображал, где он его мог видеть, хозяин его тоже рассмотрел как следует, хмыкнул и перешел к делу. Ткнув в Щербина, спросил:

– Вещь у тебя?

Щербин, утирая сопли из носа, буркнул:

– Нет. У него.

– Ну так достань.

– Вы деньги вернуть обещали, – напомнил Щербин.

– Вещь против денег.

Колька дернулся было, но мужик приказал:

– Сидеть!

Щербин молча, но скрипя зубами, обстукал Колькины карманы, а он вполголоса указал:

– Дура твоя во внутреннем кармане.

– Заткнись! – шикнул Щербин, но послушался, достал фигурку и пошел с ней к мужику, держа ее как пропуск в рай.

Дальше все произошло быстро – мужик, ухватив за запястье, рванул Щербина на себя, развернул и обхватил другой рукой, прижимая к себе. Короткое, резкое движение в сторону, и послышался хруст. Щербин рухнул на пол с вывернутой головой.

– Вот так это делается, если по-хорошему, – дружелюбно пояснил мужик, – раз уж взялся, то дожимай.

– Вот спасибо, – просипел Колька, криво улыбаясь.

– На здоровье. Ты годный паренек, пунктуальности бы тебе побольше. Пришел бы, когда назначено было, – и поговорили бы, и выделили бы жилплощадь и на Белова вашего, и на других, кто там у вас на доске висел?

Тут же в памяти прояснилось. Ну конечно, этот хмырь таскался по коридору ремесленного, разглядывая печатную продукцию на стенах – «молнии», боевые листки, щиты с ударниками и отличниками, – и Ильич таскался с ним, неузнаваемый, заискивающий. И почти тотчас появилась в группе проклятая, ныне покойная…

Колька бесцеремонно ткнул пальцем в мужика:

– Вы – Савушкин.

– А ты Пожарский, – отбрил его тот. – И что?

– Я не трогал Лизу.

– Знаю. Ну а что я могу сделать-то? Повторяю: пришел бы вовремя – ничего бы и не было. А теперь извини. Сядешь, подумаешь, накрепко запомнишь, что вовремя надо приходить, ни раньше, ни позже. И не хватать чужое, даже впопыхах.

– Ага, значит, все-таки сяду, – отметил Колька, а про себя подумал: «На этот раз за что?»

– А вот, – Савушкин носком сапога тронул голову мертвеца, повернул. На Кольку глянули вытаращенные, налитые кровью глаза. – Он с Лизкой гулял, решил тебя за нее порешить, ну а ты, самбист, сильнее оказался, что и понятно.

– А вы?

– А я вот документы забыл и вернулся забрать. Доступно?

– Вполне, – заверил Колька, – а что, из-за этой чертовой куклы весь сыр-бор?

– Это уже не твое дело, – Савушкин снова глянул на часы, – где они шатаются-то? А, вот… или?.. А ты сиди, сиди.

За окнами послышался гул мотора. Колька навострил уши, и Савушкин насторожился, склонив голову, как прислушивающийся пес. Слишком ровно работал мотор и тихо, слишком тихо для оперативного «гроба на колесах».

Он еще раз сделал знак: не двигаться. Этого было и не надо – Колька никуда не собирался. Он устал. В голове шла свистопляска: «Сдал, подлец Сорокин!»

А потом злость прошла, и навалилась тоска – глухая, безысходная.

«Ладно. Пусть. Не хочу больше, надо – сяду», – он и не заметил, что произнес эти слова вслух, и понял это, когда услышал голос Савушкина:

– И сиди, – сказал тот, не оборачиваясь, и пошел в сени.

Колька слышал, как открылась дверь, как заскрипело крыльцо. Разговаривали негромко, слов не разобрать. Потом вошли – Савушкин и еще какой-то хмырь профессорского вида: дорогое пальто, костюм, галстук, круглые очки. И что интересно: Савушкин вел себя с ним так же, как Казанцев с ним, Савушкиным, – головушка набок, гибкость хребта необыкновенная, руки потирает…

«Профессор» посмотрел на Кольку, на труп на полу и сказал с каким-то веселым удивлением:

– Вася, проказник такой, что, опять? И как теперь быть?

– Я не Вася, – процедил Колька.

– Само собой, не ты, – успокоил «профессор».

– А если в сортир… – прохрипел Савушкин.

– Обоих? Совсем плохой?

– Этого, – пробормотал Савушкин, указывая на труп.

– С этим разбирайся сам, – рассеянно позволил «профессор», – основное подай.

Савушкин вынул из-за пазухи фигурку, протянул «профессору» чуть ли не с поклоном. Тот, сдвинув очки на кончик носа, рассмотрел куколку и остался доволен, правда наполовину, смотрел выжидающе, Савушкин – якобы с недоумением.

Пришелец спросил:

– Так и будем смотреть? Или обыскивать?

Савушкин вздрогнул всем своим большим телом, безропотно полез в карман, достал узелок, протянул. Профессор развернул, полюбовался содержимым – смешной человечек в шапке на лошадке-палочке, бледный живот торчит из пестрого камзола, – похвалил:

– Ну вот и разрешили вопрос. Что ж, бывай, Вася, жуй опилки. В расчете.

Савушкин, похоже, офонарел:

– Погодите, а как же?

– С чем?

Тот обвел руками:

– С этим всем…

– Со своей пацанвой сам разбирайся. Тебе не впервой, – ответил «профессор», развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Савушкин пробормотал ему в спину:

– Ну ладно…

…А «профессор», то есть Красницкий Александр Иванович, уполномоченный Комитета по учету и хранению культурных ценностей при Совмине РСФСР, сошел с крыльца, подошел к служебному автомобилю. Шофер вышел, чтобы открыть дверь, Красницкий уже собрался погрузиться на кожаное кресло, как его вежливо остановили:

– Одну минутку, Александр Иванович.

К машине подходил подполковник Богомаз, как всегда всем довольный, как дитя, и круглый – ни одного острого угла.

Красницкий попытался сказать:

– Я сам отвезу, Григорий Саныч.

– Незачем беспокоиться, – покачал головой Богомаз. – Да, и товарища Васильева тоже придется… того. Отвезти.

– Это как вам будет угодно, – кивнул Красницкий и спросил: – А что он натворил?

– Все исключительно по его личной просьбе. Он требовал найти убийцу его дочери – мы нашли. Но это наша кухня, вам без надобности. Итак?

Красницкий без звука отдал ему обе фигурки.

– Благодарю за содействие, – кивнул Богомаз и, развернувшись, направился к дому.

Из лесу, из тени, вышли двое, Григорий Александрович на ходу дал указания:

– Дождитесь, когда выйдет. У него там двое пацанят.

– Уже один, – поправил Ненашев.

– Бывает, – согласился Богомаз, – но выйти-то он все равно должен, телефона нет там? Макарыч?

– Нету. Будка там, – махнул куда-то в сторону станции Полозов.

– Лады. Работайте.

Кольку Савушкин «бросил на уборку» – его слова. Это значило, что велел перетащить труп Щербина в гальюн и спустить в надлежащее отверстие. Колька, опустив глаза, зло процедил:

– Это еще зачем?

Савушкин даже как-то расстроился:

– Ну как же, а еще умник. Тебя жалею. Так просто за скачок пойдешь и за дуру мою, а если судейка и кивалы жалостливые будут, то только за скачок. Иначе – и за этого пассажира ответишь. Ну что, тащишь или тут оставим?

Потащил. И огромная удача была в том, что Савушкина взяли на выходе…