5.

Украинская история с расстрелом милиционеров, в свою очередь пытавшихся уничтожить московскую оперативно-следственную группу, получила продолжение. Прокуратура области возбудила уголовное дело о превышении командой Громова полномочий во время пресечения преступления. Дело в том, что стрелки, начинявшие пулями УАЗы так называемой геологоразведки, преимущественно погибли от выстрелов в спину и в затылок, на некоторых из них пришлось по три-четыре попадания. Как ни крути, у оперов ГУУР имелась возможность дать украинским ганменам опустошить магазины и потом скомандовать: «бросить оружие». По-человечески понятно, когда тебя хотят убить — действуешь зеркально. Но закон есть закон. Ситуация очень ясно показала, что не было никаких приказов сдаться и предупредительных выстрелов в воздух. Иначе преступники в милицейских погонах хотя бы обернулись на голос, как бы ни были оглушены собственной пальбой.

То есть произошли явное злоупотребление силой и нарушение правил применения огнестрельного оружия.

В отличие от первого примитивного наезда, когда посланцев Прокуратуры СССР огульно обвинили в мочилове абсолютно невинных ангелов в ментовских погонах, что закончилось плачевно для карьеры прокурора УССР, нынешнее дело было обставлено грамотно: да, наши украинцы нарушили закон. Но московские — не в меньшей степени, и они до сих пор на свободе.

Само собой, расследование сопровождалось давлением со стороны ЦК компартии Украины на отдел административных органов ЦК КПСС в следующем ключе: столичные, бравируя вседозволенностью, расстреливают как хотят представителей национального меньшинства на их собственной территории. Точь-в-точь как английские колонизаторы туземцев в колониях, что никак не сходится с курсом на построение единого социалистического общества СССР. Политика!

Каракозов поступил совершенно по-чиновьичьи, представив действия подчинённых в выгодном ему свете: Громов не стрелял, Ловкнис вообще не имел при себе оружия, а Воронов вывел из строя преступника, сжимавшего пистолет и угрожавшего смертью, причём рана не угрожала жизни. То есть свои не причём, прокурорский генерал перевёл стрелки на оперов из главка МВД СССР, пусть те сами расхлёбываются.

Справедливо? Не очень. Леонид прекрасно знал, что Громов — основной автор операции. Он же велел открывать огонь по своему усмотрению, когда преступные намерения милиционеров-бандитов станут очевидными, и не хотел рисковать, потому что силы местных и его группы были примерно равны, на стороне москвичей играло лишь кратковременное тактическое преимущество. Вызывать подкрепление просто не имелось технической возможности — ситуация развивалась слишком стремительно.

Тем не менее, после отмазки Каракозов поспешил дать Громову с Алкнисом задание вдалеке и от Москвы, и от Украины, а Леониду сидеть на больничном по поводу перелома ребра максимально долго. И не отсвечивать. О фактическом адресе подопечного на Патриаршьих прудах он знал в прокуратуре один.

Поскольку сведения о конфликте просочились в прессу, а «голоса» прямо-таки надрывались, называя происшедшее «новым геноцидом украинцев со стороны русских», первым геноцидом они считали голодомор 1930-х годов, Леонид не утаивал от Курочкиной, какие тучи сгустились на его горизонте.

— Но ведь ты — не на острие удара, милый?

Она вернулась с вечернего спектакля, куда ходила теперь сама, без охранного сопровождения в лице своего кавалера. Крутилась перед зеркалом, протирая лицо лосьоном или чем-то ещё, ароматно пахнущим. Слово сдержала: перед любовником всегда держалась идеально, словно с витрины, даже в домашнем обличии. Наверно, если бы также вела себя с мужем, кто знает, вдруг и не бегал бы на сторону.

— Не на острие, ты права. Но представь, к концу октября или в ноябре меня отправят в новую командировку, причём каждое новое задание сложнее и опаснее. Тот же Женя, что таскал за тобой зонтик, будет ли он столь же дисциплинированно выполнять приказы Громова или мои, в том числе на применение оружия, если знает: при первом же шухере прокуратура его бросит на растерзание? До сего времени мы были командой, хоть собираемой лишь к конкретному заданию. Как у Дюма: один за всех, все за одного. Теперь же один за всех… отдувается. Если ситуация повторится, начнут ли опера стрелять? Или скажут: идите в жопу, нам садиться в тюрьму из-за ваших игрищ нет ни малейшего смысла.

— Так всё плохо?

— Наверно. Поэтому риск возрастает, совершенно излишний. Допустим, в Смоленске я сам напоролся по глупости и ротозейству, в будущем мы запрограммированы на неприятности. Юля! Если бы не твой талантище, давно бы сказал: давай всё бросим и поедем ко мне в Мядель. Там свой дом. Озёра дивной красы, сосновые леса, чистый воздух.

— А также толчок во дворе и вода в колодце. Не для меня романтика.

— Знаю. Потому и не предлагаю. Да и сам, поверь, пристрастился к ванне и фаянсовому унитазу. А не банька раз в неделю и дырка в полу среди холодных дощатых стен. Как много для человека значит отхожее место! Просто определяющее судьбу.

Курочкина как раз закончила уход за лицом.

— Иди ко мне, фекальный философ!

Несмотря на неприятные слова, продолжение последовало вполне милое. Леонид старался не тревожить бок, трещина зарастала, через пару недель после возвращения в Москву пробовал вести себя несколько активнее. Фактически у них протекал с Курочкиной медовый месяц, ничем не омрачённый. Дама стремилась вести себя ровно. Никаких истерик, свойственных, как считается, всем актрисам, ни разу не закатывала, сцен не устраивала.

Так продолжался весь октябрь, больничный продлили: травматологу что-то не понравилось на очередном рентгеновском снимке. Громову и Айварсу нашлось применение в столице, Леонид рвался присоединиться, но Каракозов запретил наглухо: с расследованием смоленского дела не всё гладко, бывший боксёр ушёл в отказ, опровергая предыдущие показания, улики по первым трём преступлениям он грамотно подчистил, сломанное ребро прокурорского работника — единственный железобетонный эпизод. Значит, чем дольше потерпевший находится не у дел из-за травмы, тем страшнее ущерб, причинённый преступником государству и законным интересам советских граждан. Леонид прекрасно понимал казуистическую логику шефа, но уже откровенно томился бездельем. Хоть его оклад, начисляемый исправно и на больничном, позволял себя не чувствовать нахлебником и отдавать деньги в общий бюджет с Курочкиной, уже почти семейный, бездействие угнетало. Прибирался, ходил за продуктами, выносил мусорное ведро, разве это занятие для мужика? Особенно на фоне напряжённой работы самой Юлии Марковны, интенсивно занятой в театре, плюс дополнительно подвалились сразу три роли на «Мосфильме», точь-в-точь, как предсказал её любовник. Возвращалась домой усталая, донельзя довольная собой, чего не скажешь о её высказываниях в адрес режиссёров и прочих организаторов киноискусства.

— Представляешь? В фильме «Эксперимент» мне поручена роль майора милиции. Текст — за гранью гениальности. Даже я, наобщавшись с тобой, понимаю, что милиционеры и прокурорские так не говорят.

Она подбоченилась и выдала несколько фраз лютой ахинеи тоном классной дамы в институте благородных девиц, отчитывавшей забеременевшую воспитанницу, Леонид смеялся так, что закололо в боку.

— Давай немного подправим реплики и манеру, — предложил, отдышавшись. — Начнём с того, что женщины, дослужившиеся до майора, обычно становятся немного солдафонами. Они не увещевают, а приказывают. Есть два мнения: моё и неправильное, за неправильное — 15 лет расстрела.

— Поняла! — с готовностью подтвердила актриса.

— Теперь текст. Не могу посоветовать профессиональный жаргон: «злодей», «терпила», «глухарь», «обезьянник», на экран это не пропустят, как и матюги, а милиция без матюгов — что мороженица без мороженого. В целом у нас действительно говорят иначе, не в стиле университетских отличниц. Сейчас набросаем, покажешь режиссёру.

Репетировали вместе. С долей мстительности в голосе Курочкина заявила:

— Знаешь, в чём суть исполнения второстепенной роли? Затмить исполнителя главной роли! Видел фильмы с Раневской? «Муля, не нервируй меня» — практически бессмертно, а исполнителей главных ролей, да и сам сюжет, забыли практически все. Они у меня получат не майора — полковника милиции!

— Не надо.

— Почему?

— Те, как правило, толстые и лысые. Ты мне такая нравишься. С талией младшего лейтенанта.

В начале ноября Юлия Марковна впервые позволила себе вывести Леонида «в свет» не в качестве телохранителя-сопровождающего или безликого зрителя в театре на бесплатное место за контрамарку, а официального кавалера. Её пригласили на свадьбу — как замужнюю с мужем, но она, плюнув на условности, явилась с любовником.

— Зато там точно не будет ни моего дражайшего супруга, ни общих с ним знакомых, — она объясняла свой выбор, прихорашиваясь перед зеркалом, верная своему принципу — со вторых ролей затмевать исполнителей первых, поэтому красилась особенно тщательно. — Лёня! Не возражай. Чёрный галстук и белая нейлоновая рубашка, что я тебе купила. Иначе будешь выглядеть оборванцем. Все приличные мужчины так ходят!

— Я — неприличный.

На костюм Леонид согласился, но под него надел обычную рубашку без галстука.

— Да сколько угодно. Но подумай обо мне. С кем я появлюсь под руку? Всё же звезда. Как ты заверяешь, восходящая. А там — очень простая публика, третьесортные артисты, но очень милые люди. Тебе понравятся. Женятся цирковой клоун и какая-то начинающая певичка. Я у них — как украшение стола. Вроде запеченного поросёнка с яблоком в пасти.

Леонид сдался, прикоснулся губами к её накрашенной «пасти» (без яблока) и покорно отправился напяливать нейлоновый скафандр. В ЗАГСе убедился в правоте своей подруги, если женщины выглядели разнообразно и ярко, то мужики щеголяли исключительно в нейлоне и чёрных галстуках. Наверно, более униформенно выглядит только Политбюро Коммунистической партии Китая в одинаковых френчах, застёгнутых под горло. Даже у военных — хотя бы россыпи звёздочек на погонах отличаются.

Браком сочетались цирковой артист Миколас Арбакос и концертмейстер эстрадно-циркового училища некая Алла Пугачёва, всего лишь 20 лет от роду. Рыжая невеста была милой смешливой девицей в коротеньком белом платье, ничуть не похожем на монументальные сооружения размером с платье Екатерины Великой, которые войдут в моду позже, да и в 1969 году у некоторых встречались, но не на свадьбе малообеспеченных молодожёнов.

— Арлекино, арлекино, нужно быть смешным для всех, арлекино, арлекино, есть одна награда — смех, — прошептал Леонид, подумав — вот в честь кого будут спеты слова болгарской песенки, в одночасье вознесшей Аллу куда выше Курочкиной и других примадонн советской эстрады и кино. В это время строгая тётка с начёсом выше, чем у торговок Белкоопсоюза, произносила казённые напутственные слова о рождении новой ячейки социалистического общества, идущего по ленинскому пути, и Юлия шикнула на спутника: веди себя чуть тише. Знала бы она…

За месяц с копейками, проведённый подле актрисы, Леонид прикипел к ней. Привык, находил истинное удовольствие в её обществе. Но не полюбил, в этом был откровенен с собой, иначе рвал бы жилы, чтоб продлить их союз на годы. Подозревал, что она испытывает к нему куда более глубокие чувства.

Нет, скоро всё закончится… Конец бюллетеню, уже ничто не болит, новые командировки, у неё — съёмки на выезде и гастроли, вещи переедут обратно в общежитие.

Вещи… Не самое важное в жизни, но точный индикатор — что ты считаешь своим домом, пусть временным. И соседом в общаге будет кто-то другой, совсем не сексапильный, как Юлия Марковна, прежний напарник защитился и отчалил, увенчанный дипломом кандидата юридических наук.

После ЗАГСа была поездка по Москве, опушённой ранним белым снегом, ещё грозящим растаять, на «шикарных» чёрных такси ГАЗ-21, Леонид ради высокого реноме Курочкиной пригнал прокурорскую серую ГАЗ-24. Паркуясь, обегал машину кругом и открывал перед подругой дверцу как перед настоящей леди. В принципе, она и была таковой.

В банкетный зал набилось под сотню человек — довольно накладно для начинающей «ячейки общества», но в советское время основная масса приглашённых вручала конверт с красной или даже сиреневой бумажкой внутри, банкет окупался и выходил в плюс. Кроме того, люди умели радоваться малому, не обижаться из-за отсутствия чёрной икры на столах, тем более публика набралась творческая, шумная и общительная. Клоуну Арбакосу, сыгравшему удачную, хоть и совсем мелкую роль в фильме «Город мастеров», прочили мощное будущее в киноиндустрии, а жена… Ну, за таким мужем не пропадёт.

Тётка, выстрелившая пророчество про кинокарьеру Арбакоса, вдруг опомнилась и повернулась к Курочкиной, скажем мягко, рангом выше в их иерархии.

— Юлия Марковна! Как здорово, что вы приняли приглашение. Расскажите о ваших новых киноролях!

Это был свадебный банкет, не встреча артиста с поклонниками, Курочкина царственно улыбнулась и ответила предельно кратко: ролей много, но сегодня не мой бенефис, а праздник молодых, им желаю счастью, с женихом не прочь станцевать.

— Замечательно! Тогда представьте своего спутника. Что-то не видела его на съёмочной площадке, — не унималась та же тётка, которой чувство такта, видимо, ампутировали ещё в раннем детстве. Судя по возрасту — задолго до войны.

— Охотно. Ответственный сотрудник Прокуратуры СССР юрист 1-го класса Леонид Воронов.

На какое-то время воцарилась тишина. Словно в еврейском кибуце после молитвы о пришествии машиаха кто-то представил новичка: знакомьтесь, наш новый друг — гауптштурмфюрер СС из управления концлагеря Аушвиц, настолько человек из прокуратуры был чужд этому вольнодумному сборищу служителей искусств.

— Я тоже — в какой-то степени творческий работник, — пояснил Леонид. — Пишу уголовные дела. Они как театральная пьеса для будущей постановки слушания дела в суде. Мы — практически коллеги!

Неуклюжая шутка несколько разрядила атмосферу. Когда молодые отвальсировали первый танец, молодожён под лёгкую музыку направился к Курочкиной и, поклонившись, пригласил её на танец, вежливым взглядом спросив позволения у Леонида. К нему через миг подошла Алла Орбакас.

— Я, конечно, не такая звезда, как ваша Юлия Марковна, но не побрезгуете покружиться со мной?

Они танцевали и болтали, Пугачёва задорно смеялась и ничуть не смущалась показывать передние зубки, верхние были украшены заметной щелью. Нос гораздо длиннее, чем на многочисленных фото в будущем. Сколько же усилий придётся приложить тебе, девушка, чтоб в следующем тысячелетии оставаться привлекательной для молодого мужа-иноагента и после 70 лет, думал Леонид, отвечая на её нехитрые реплики. Потом вдруг пришла в голову шальная мысль: когда супруги натешатся друг дружкой, технически возможно увести будущую суперзвезду у Миколаса, всё равно их брак не вечен, будут Киркоров, Галкин, наверно — кто-то ещё, всех подробностей её биографии не помнил, потому что не интересовался. Да и этот мир, гагаринский, меняется всё быстрее. Значит, вряд ли вырастет замок в деревне с поэтическим названием «Грязь». Вообще, это другая Пугачёва, нет никакой гарантии, что она выстрелит с «Арлекино» в Сопоте. Если замутить с ней после разрыва с циркачом, то вместо эстрадной дивы, прославленной на весь Союз, будет лишь примерной женой-домохозяйкой при прокурорском супруге, заурядной чиновницей Росконцерта…

Жених даже не подозревал, какая туча нависла над его ближайшим будущим. Нависла и рассеялась. Леонид решил не портить ничью судьбу.

Им с Юлией свадьба аукнулась: её муж подал на развод, указав в заявлении, что неверная супруга открыто живёт отдельно и появляется на людях с другим мужчиной.

— Представляешь! Эта сволочь обвинила меня в аморальном поведении! Не он, перетрахавший всю женскую подпевку, а я развратная — уже после ухода от него!

Она стояла в прихожей, сняв пальто, но ещё в сапогах на высоком каблуке, с которых стекала влага на коврик, и потрясала копией искового заявления, пришедшей по почте и извлечённой из ящика в подъезде.

— Какая же аморалка? Вот если бы ты жила с женщиной в противоестественном лесбийском союзе, тогда — просто слов нет…

— Всё шутишь… Он выставляет меня проституткой!

Леонид шагнул ближе и обнял за плечи.

— Такова женская судьба. Мужик, соблазнивший половину женского населения Москвы, считается героем-любовником. А если дама заподозрена хоть в одном адюльтере, ей не позавидуешь. Но, честно, я рад, что ты родилась не мальчиком.

Она тоже обвила его руками.

— Спасибо. Ты — хороший. А он — гад!

— Давай посмотрим на дело с другой стороны. Кто тебя знает, тот пропустит мимо ушей инсинуации бывшего мужа, на остальных плевать. Это в США за нарушение брачного контракта и неверность можно отсудить миллионы долларов. Твой эту квартиру не отберёт?

— Никогда! — всхлипнула Юлия. — У него никаких прав нет. Даже не прописан тут. И не называй его «моим». Даже слышать о нём не хочу.

Вечер прошёл в тягостном молчании. Наконец, размешивая пол-ложечки сахара в чае за ужином, больше она себе не позволяла ради сбережения осиной талии, Курочкина призналась:

— На следующей неделе я уезжаю в Ленинград. На две недели на гастроли.

— А у меня сегодня закрыли больничный. Пока командировки нет, но тоже — не за горами.

— Значит…

— Давай не загадывать, что дальше. Кстати, часть вещей я отвёз в общежитие и обязан хоть изредка показываться там, иначе лишусь койко-места.

А место понадобится, если расстанутся. Леонид вслух не произнёс этих слов, однако даже невысказанные они повисли в воздухе кухни, невидимые, но осязаемые.

В ближайшие дни мало что изменилось. Разве что Юлия Марковна стала гораздо более настойчивой в постели — каждый раз как последний. И чуть менее разговорчивой, чем раньше.

Очередное задание на выезде пришлось ровно за день до начала её гастролей. В отсутствие Юлии Леонид вывез все свои вещи, оставил записку на комоде, положил на неё ключи и захлопнул дверь. Возле записки легло кольцо с бриллиантиком, съевшее львиную долю сбережений с прокурорской зарплаты. Размер кольца он наверняка угадал — слишком часто в последние полтора месяца целовал её пальцы.

«Ты наверняка рассердишься на меня за уход без объяснений, хоть и так всё прозрачно. Но кое-что скажу. Представь, если бы я не обезвредил смоленского душегуба, он убил бы тебя, потом ещё одну женщину, и следующую, и следующую… Конечно, его кровавый путь со временем бы прервался, но ценой скольких жертв? Пусть я не самый гениальный сыщик СССР, зато кое-что умею. И, к сожалению, не принадлежу не только тебе, но и себе. Думаешь, чувство долга — пустой звук? Нет, это не лозунг из серии „Родина, партия, Ленин, коммунизм“, я вообще никому ничего не должен. Просто работа, которую никто за меня не сделает, а если брошу её — убью людей, кого мог спасти. Ты согласилась бы жить с убийцей? Я на твоём месте — нет. Позвоню, когда вернусь в Москву. Но ты свободна в решениях. И если место подле тебя будет занято — пойму. Прощай».