В последнее время общее внимание во Франции привлекла к себе деятельность банды, в состав которой входило несколько десятков анархистов-индивидуалистов. Банда эта совершила множество разбоев, поражавших наглостью, смелостью и полным пренебрежением к чужой жизни. Вламывались ночью к зажиточным, одиноким и старым буржуа, убивали их и грабили. Врывались днем в почтовые конторы, банки, убивали служащих и грабили. На улице Парижа напали на банковского кассира, убили его и ограбили. Около полугода полиция не могла поймать главарей шайки. Задержать их на месте преступления не удавалось потому, что в их распоряжении имелись автомобили, тоже украденные, иногда отнятые у шоферов вооруженной рукой; на этих автомобилях бандиты ускользали от преследователей. Задержать их после преступления было трудно, так как они не прокучивали, подобно обычным разбойникам, деньги в притонах, а скрывались умненько при помощи «товарищей по убеждениям». В конце концов три главаря шайки были однако взяты: один — случайно, два других — вследствие доноса. Когда их захотели арестовать, они оказали ожесточенное сопротивление. Пришлось мобилизировать целые отряды войск, взрывать дома динамитом и мелинитом, и опять поплатиться человеческими жертвами. Все это — события необычные и исключительные для мирного и «благоустроенного» западно-европейского общества, и естественно, что добрый буржуа «доброго города Парижа» был взволнован и полон негодования. Бандитизм, и где? В ПарижеІ В двадцатом веке! Пресса посвящала столбцы и столбцы подвигам «трагической банды»; полиция развернула все свои силы; шли запросы в палате депутатов; делались ассигновки на усиление полицейских кадров. И общественное мнение требовало, чтобы «с этим невозможным положением непременно было покончено».
Вместе с тем и общественное мнение, и пресса, как ее выразительница, искали «виноватого». Покончить с явлением можно лишь зная его причины. Где причины этого нового бандитизма? Так как все участники банды принадлежали к группе анархистов-индивидуалистов, и либо группировались вокруг органа этой группы «L’anarchie», издающейся в Париже, либо находились в известных отношениях к ней и разделяли ее идеи, — то часть прессы увидела причину и корень трагического явления в этом порядке идей. Другие, восходя по линии генезиса, насколько он был им доступен, делали ответственным за бандитизм не только анархический индивидуализм, но вообще анархическую доктрину. После того как двое из бандитов, Гарнье и Валлэ, были взяты и убиты, «Temps» писал:
— Еще один из сыновей Кропоткина снизшел во ад...
В этой кощунственной по своей структуре фразе орган de la haute finance делал морально ответственной за разбои и убийства, волновавшие страну, ту идеалистическую и гуманитарную метафизику, представителями которой являются кроткие и миролюбивые мечтатели-ученые, Кропоткин, Элизэ Реклю н др.
Морис Баррес продолжил линию генезиса бандитизма. Его родоначальником он считает Жан-Жака Руссо, противу положившего личность, «в своей основе благородную», обществу — всегда испорченному. Руссо освободил личность от уважения к общественным установлениям, провозгласил право личности судить общество, протестовать против его установлений; в течение полутораста лет он формировал революционеров и бунтарей. На нем моральная ответственность, он отец всякой анархии.
Так утверждает буржуа, забывая, что «отец анархизма» был одним из идеологов той революции, которая открыла буржуазии двери исторической сцены. Но клерикальная мысль идет еще далее. «La Сгоих» полагает, что индивидуальный бунт, имморальность, преступность — необходимые последствия упадка религиозного чувства и религиозной идеи. В обществе, вышедшем из-под власти церкви, ее незыблемых догматов и ее абсолютной морали, должны пышным цветом расцвесть все пороки и все преступления.
Таким образом «Temps» взял за одну скобку с анархистами-бандитами анархистов-идеалистов; Баррес в ту же скобку включил всю социальную, демократическую и революционную школу Руссо, «La Croix» — всю светскую, иррелигиозную мысль. Нет спасения вне церкви. Вся современная культура ответственна за бандитизм.
Этот вывод будет с негодованием отвергнут буржуазией, по крайней мере той ее частью, которая борется направо — с клерикализмом и церковью, налево — с социализмом и анархизмом. Но справедливость заставляет нас сказать, что методологически он не менее правилен или, вернее, так же мало правилен, как и взгляды «Temps» и Барреса. Взгляды церковников, как и взгляды буржуа устанавливают прямую связь между той или иной идеей, распространенной в данном обществе или в части его, и поступками отдельных лиц или групп, к этому обществу принадлежащих и испытавших на себе некоторое влияние этих идей. Метод — теоретически негодный, так как прямой и исключительной генетической зависимости между идеями и поступками не существует. Связь идеи и поступков сложна и разнообразна. Очень часто и идеи, и поступки имеют общий социальный корень. Очень часто поступки совершаются вне всяких идейных влияний, а затем лишь прикрываются теми или иными теориями. Наконец, и в тех случаях, когда идейные построения участвуют в генезисе поступков, не всегда правильно возлагать ответственность за поступок на идею. В одном из №№ анархо-индивидуалистического журнала «L’Anarchie» мы встречаем следующее рассуждение, имеющее целью доказать право личности следовать влечениям своей природы, независимо от того, каковы они. Небесные тела носятся в мировом пространстве по орбитам, которые для каждого небесного тела определяются его собственной природой: массой, начальной скоростью движения и т. д. И последствием этого является «небесная гармония». Отсюда ясно, что социальная гармония получится в том случае, если орбита жизни каждого социального тела, т. е. каждого индивида, будет определяться его собственной природой. Природа человека находит свое выражение в свойственных ему влечениях и побуждениях. Следовательно: поступай как тебе хочется, и всем будет прекрасно.
Бонно не захотел работать — и его повлекло к другого рода видам деятельности и заработка. Как адепт «социально-астрономической» доктрины, он превратился в бандита. Можно ли, однако, и астрономию, и социологию, и логику делать ответственными за бандитизм, когда все астрономо-социологическое рассуждение анархо-индивидуалистов, и в целом, и во всех частях, представляет один сплошной ляпсус — ляпсус знания, логики и мысли? Очевидно — нет.
В объяснении генезиса анархо-бандитизма нам придется, таким образом, совершенно оставить в стороне те причинные указания, которые мы привели выше, и пойти своим путем. Начнем с того, что бандитизм, в каких бы ярких и поражающих воображение формах он ни проявлялся — болезнь для всех времен и мест эндемическая. Он наблюдается всегда и повсюду. Не было ни эпохи, ни страны, в которой не было бы грабителей и убийц. Иногда больше, иногда меньше, но люди всегда силой отнимали друг у друга имущество и убивали друг друга. История знавала даже целые периоды, когда бандитизм составлял не исключение, а общее правило — напр. эпоху кулачного права, когда грабеж на больших дорогах составлял своего рода право дворянства. С течением времени, с ростом гражданственности исчезло право разбоя, и бандит стал исключением, довольно, впрочем, распространенным, и вместе с тем «врагом общества». Должно однако отметить, что далеко не всегда и далеко не всякий бандит признается всеми в этом последнем чине. Разбойник Стенька Разин не признавался крестьянством «врагом общества»; разбойничья «Запорожская сечь» не считалась малороссийским народом враждебной обществу организацией. Разбой различно квалифицируется различными общественными элементами, в зависимости от того, чем он вызван, на что он направлен и кем практикуется. Иногда он даже идеализируется известными общественными слоями, — что, конечно, служит несомненным доказательством глубокой общественной дезорганизации, сопутствующей смутным, переходным общественным эпохам, когда сам «разбойник» является отчасти жертвой общественной неурядицы, а разбойное действие направляется против «утеснителей». Но для того, чтобы эта идеализация разбойника и разбоя была возможна, необходимо, чтобы «характер «жертвы общественной неправды» и «борьбы с утеснением» был очень ярко выражен. В таком случае является для Пушкина возможность написать «Дубровского», а для народа — поэтизировать Кудеяра, Разина и других, рисовавшихся в виде героев и мстителей, или защитников «сирых и убогих».
Рядом с героическим разбоем существует разбой, так сказать, низшего порядка, лишенный всякого идейного или этического характера. Грабят и убивают из корысти, чтобы иметь деньги. Тысячи этого рода грабителей наполняют тюрьмы; все это люди или деморализованные, выбитые из условий нормальной жизни и испорченные, или разных степеней психопаты, а проще моральные идиоты и кретины.
Когда, поэтому, перед нами встает известное разбойное явление, нам прежде всего нужно выяснить себе, имеем ли мы дело с простыми дегенератами, не умещающимися в рамках общественной морали и уголовного закона вследствие дефектов своей психо-физиологической природы, — иначе говоря, имеем ли мы дело с прирожденными преступниками, или же это явление сложного общественного характера? Правда, в действительности редко можно наблюдать чистые случаи бандитизма того или другого рода. При известных общественных условиях и дегенераты могли бы быть безвредными членами общества; с другой же стороны, ненормальные общественные условия выбивают из колеи всего легче нервно неустойчивых субъектов. Все же даже в смешанных случаях можно определить преобладающий характер явления. И вот, рассматривая галлерею анархо-бандитов, действовавших истекшей зимою во Франции и терроризировавших общество мирных и добрых граждан, должно признать, что в своем громадном большинстве это не вырожденцы, не моральные уроды, не прирожденные преступники, а нормальные люди, вышедшие из-под власти общественной нормы вследствие очень сложного комплекса причин. После того как вожди банды были уничтожены и «общественное негодование было, таким образом, удовлетворено, почти вся французская пресса отметила даже, что в смысле энергии, смелости и жизненной силы Бонно, Гарнье и многие другие из их товарищей стояли гораздо выше среднего уровня. Это была своего рода физиологическая élite — отбор, прекрасные экземпляры человеческой расы, но только плохо направленные. Тем интереснее ответить на вопрос: что же сбило их с правильного пути?
Физиологически нормальные субъекты могут быть полными дикарями вследствие отсутствия всякой культуры. В наших больших городах множество детей растет в притонах, на улицах, в опустившихся семьях, в полном невежестве, под влиянием дурных примеров, повинуясь исключительно животным инстинктам. Из них и рекрутируется армия преступников, ими пополняются ассоциации воров. Но парижские анархо-бандиты не принадлежали к этой категории. Они все получили некоторое образование, иногда низшее, в очень недурной французской школе, иногда среднее. Почти все обладали знанием какого-либо ремесла или мастерства; некоторые — прекрасные рабочие, машинисты, механики, слесаря и т. п.; другие с успехом занимались торговлей. По происхождению большинство их вышло из рабочих семей, но некоторые — из более высокого слоя employés, служащих, живущих «en bourgeois», т.е. «прилично». Всем им не были чужды умственные интересы. Одни из них принимали участие в рабочем движении, были членами рабочих синдикатов, посещали общественные собрания, читали книги. Один из самых злостных членов банды, Каруи, участник некоторых ночных грабежей, сопровождавшихся убийством старых и беззащитных рантьеров — образованный человек, любитель философских сочинений. Будучи арестован, он, несмотря на грозящую ему гильотину, не теряет веселого насмешливого настроения, и целые дни посвящает чтению книг по философии. Неглупые, знающие и ремесленно обученные люди, большинство анархо-бандитов жило не в нищете, а даже в некотором, доступном рабочему достатке, и пользовалось иногда уважением соседей. Так, Детвейлер был прекрасным механиком и имел постоянное место. Бонно был и слесарем железнодорожных мастерских, и шофером. Гузи имел лавку. Симентов — служил стрелочником, и. т. д. Бандитами их сделала, таким образом, не испорченность в раннем возрасте, не острая нужда, а также и не какие-либо чрезвычайные обстоятельства, поставившие все вверх дном в их жизни. Причина гораздо более простая и обыденная, и в то же время гораздо более внушительная по глубине своего общественного значения, обусловила переход Гарнье с товарищами от верстака к револьверу. Грубо и тривиально ее указал сам Гарнье в своих посмертных записках, часть которых была опубликована в газетах. — «Я не хотел, — писал он, — работать». Эту грубую фразу не надо понимать упрощенно. Не надо заключать, что перед нами лентяй, которого пугал труд, который был неспособен к усилию и потому погнался за легкой добычей — не добывать, а отнимать. Ведь в своей разбойной деятельности Гарнье проявил громадную способность к усилию, исключительную активность. Это был деятельный человек, а не лентяй. Не работа сама по себе пугает его, не от работы хотел он освободиться: он не мирился с теми условиями труда, которые даны нашим временем. Я читаю его фразу — и думаю, что ее надо читать с дополнением: «Я не хотел работать в тех условиях, в которые в наше время поставлены труд и трудящийся».
Миллионы рабочих в наше время не удовлетворяются этими условиями, и в этом недовольстве, в желании улучшить условия и положения труда — единственная причина всего громадного социального движения наших дней. Вся общественная борьба рабочего класса не имеет другой цели, кроме уменьшения продолжительности труда увеличения его оплаты и улучшения социального положения трудящегося. Вот три необходимых условия большой полноты и человечности жизни, — и по мере того, как в рабочем просыпаются высшие потребности, он все решительнее и настойчивее стремится к разрешению указанных проблем. Иначе не может быть. Человеческие существа, обреченные всю жизнь и до могилы работать от 10 до 12 часов в сутки, не имеют времени жить. Для них нет ни семьи, ни книги, ни образовательных развлечений, ни просто развлечений. Такая продолжительная работа, при необходимой в настоящее время ее интенсивности, утомляет и изнашивает организм, истощает, и мускульную и нервную энергию.