Генриху Ивановичу Карпухину очень нравилось его имя. Для его слуха звучало оно по-королевски гордо. Королей Генрихов в свое время по Европе было хоть пруд пруди, а вот в России он один был такой. Правда, отчество и фамилия малость подкачали. Не созвучны были имени. Но Генрих не унывал. Мечтал сменить со временем свою фамилию на более звучную и весомую.

С детства Генрих привык жить по-королевски, благо отец его в лихие девяностые сумел под шумок отжать у государства несколько предприятий в соседнем Нахабино, что сделало его полновластным хозяином этого поселения. А заодно и примкнувшей к Нахабино деревеньки Желябино, жители которой в основном и работали на этих самых предприятиях. Сын у Ивана Кирилловича Карпухина был один. Жена умерла через несколько лет после родов, а другую жену он себе так и не выбрал. Может, по занятости своей, а может, из опасения, что вторая жена захочет со временем отжать у его единородного сыночка часть семейного бизнеса. Сам заниматься воспитанием сына он не мог, отдавая все свое время работе. Нянек и воспитательниц менял часто, чтобы Генрих ни к кому из них не имел привязанности. Но, чувствуя вину свою перед сыном за недостаток внимания, старался потворствовать его прихотям и баловал наследника, рассчитывая, что со временем оставит ему всю свою империю.

Ну а Генриху, конечно же, такая жизнь под крылом отца нравилась, как и та вседозволенность, которой он чуть ли не с младенчества пользовался. Правда, когда он подрос и встал вопрос о выборе профессии, его лень и испорченность дали о себе знать. Отец определил его в один из престижных экономических вузов в Москве, но учиться Генрих не хотел. Не сказать, что он был глуп и ему плохо давались науки, но его больше привлекали тусовки с такими же мажорами, как и он, девицы легкомысленного поведения, бары и ночные дискотеки, чем скучные лекции по ведению бизнеса и экономике. Поэтому он ничтоже сумняшеся прогуливал лекции, кое-как сдавал зачеты и экзамены, оценки за которые ему, впрочем, больше ставили после личного вмешательства друзей отца, чем за знания.

Такое отношение к учебе сына Ивана Кирилловича, конечно же, огорчало. Он пытался с сыночком беседовать, наставляя его тем самым на путь истинный, но получалось это у него не очень. Тогда, чтобы хоть как-то вразумить отбившегося от отеческих рук отпрыска, он перевел его на заочное обучение и поставил Генриха управляющим одного из своих предприятий. Надеялся таким образом занять его серьезным делом, а заодно на практике показать, как следует относиться к работе. Показать, что деньги просто так с неба не валятся и надо уметь их заработать.

Поначалу Генрих и сам проникся к тому доверию, которое оказал ему отец, поставив на ответственную должность. Но энтузиазм, с которым он взялся осваивать бизнес отца, вскоре угас. Генриху стало скучно. Не потому, что он не понимал поставленных перед ним задач или у него не хватало ума вести дела на должном уровне. Совсем нет. По природе своей Генрих был и умен, и напорист, и сметлив. Он легко ладил с людьми и не был косноязычен. Что, собственно, и требовалось для хорошего управленца и лидера. Он даже самостоятельно заключил несколько весьма успешных и выгодных для предприятия сделок, чем немало порадовал отца. Но хватило Генриха на такой темп работы ненадолго.

Он снова начал встречаться с прежними своими дружками, кататься по ночам по Нахабино на машине. Частенько, опять же по ночам, заезжал в Желябино, где у отца был большой коттедж с бассейном, и устраивал там оргии. Соседей, да и других жителей деревни, конечно же, такие визиты кронпринца на фазенду не радовали. Потому как, кроме громкой музыки и пьяных криков, разошедшиеся от спиртного и вседозволенности мажоры доставляли всем и другие неприятности.

Например, вошло у этой бездельной золотой молодежи в моду совершать ночные набеги на сады и огороды. И в набегах этих было не желание поживиться чем-нибудь, а больше напакостить. Вырвут с грядок морковь или картошку и раскидают по всему участку. Или влезут на дерево и все яблоки посрывают и вниз покидают — без урожая хозяев оставят. Но это было только одно из многих других, не таких безобидных развлечений, которые они себе позволяли. И никакие угрозы со стороны местных жителей их не могли остановить. Не боялись они никаких угроз. Знали, что все их хулиганства и шалости останутся безнаказанными.

Несколько раз пытались люди обращаться к участковому или в местную полицию, но все без толку. Никто заявлений у них не принимал, а если и принимал, то рассматривать и всерьез привлекать к ответственности виновных не собирался.

И только после убийства Ксении Щегловой все эти безобразия внезапно прекратились. Причиной тому было вовсе не тот факт, что мажоры вдруг в одночасье сделались послушными и перестали своевольничать в Желябино. Нет, конечно. Просто Генрих перестал появляться в деревне, сменив географию своих ночных похождений. И еще два года после этого до жителей деревни доходили слухи о безобразиях, творимых золотой молодежью в соседних селах. А после — все стихло окончательно. Люди говорили, что одного типа из компании Карпухина-младшего якобы все-таки посадили за что-то, а остальных родители услали куда подальше — кого в Москву, кого в Питер…

А что же Генрих? Генрих тоже вдруг решил завязать со своим разгульным прошлым, жениться и заняться вместе с отцом бизнесом.

— Нагулялся, значит? — добродушно похлопав по плечу сына, спросил Иван Кириллович, когда Генрих сообщил ему о своем желании. — И что, невесту уже присмотрел себе?

— Присмотрел, — скромно сообщил Карпухин-младший.

— И кто же эта счастливица?

— Алина Мещерская. Дочка Александра Семеновича. Пойдешь ее за меня сватать?

— У-у-у, брат, ну ты и замахнулся! — рассмеялся Карпухин-старший. — Она по своей родословной старинной дворянской фамилии будет. Не пара тебе, деревне. Да и, насколько я помню, она не очень хороша собой. С чего вдруг такой к ней интерес?

— Сам ведь сказал, — усмехнулся Генрих. — Старинный дворянский род.

— Вот, значит, как? — покачал головой Иван Кириллович и погрозил сыну пальцем. — Если надумал фамилию сменить, так я добро на этот брак не дам. Имя Карпухиных хотя и не такое родовитое, как Мещерские, но мы-то с тобой покруче их будем. У Александра Семеновича всего-то и капитала, что его фамилия дворянская. А у нас — сам знаешь…

— Так и что с того, что я сменю фамилию? — закинул удочку Генрих. — Разве плохо звучит — Генрих Мещерский? Уж наверняка получше, чем Генрих Карпухин.

— Сказал — нет, значит — нет, — нахмурился Иван Кириллович. — Если из-за одной только фамилии жениться надумал, то я против.

Зная нрав отца и что от своих слов он не отступится, Генрих решил схитрить. Отец, размышлял он, не вечно будет на этом свете жить, а там видно будет.

Так и получилось. Свадьбу сыграли, невеста оставила при себе свою фамилию, а жених — свою, чтобы не раздражать отца, в будущем надеясь сменить ее, как и задумывал изначально. Детей Генрих заводить не торопился по тому же поводу. Не хотел, чтобы его наследники носили недостойную, как он считал, фамилию.

С женой он ладил, хотя любить ее по-настоящему не любил, в отличие от нее самой, — а уж она-то в нем души не чаяла и прощала Генриху все его романы и интрижки. Единственное, о чем она сожалела, — это о том, что ее ненаглядный муж не позволяет ей родить ребенка, что было бы для нее большим утешением. И только после того, как Карпухин-старший умер, а Генрих тут же через месяц взял фамилию жены, он объявил супруге, что намерен обзавестись наследником. Вот только намерения его так и остались намерениями: рожать Алине Александровне врачи по состоянию ее хрупкого здоровья и дурной генетики запретили.

Это обстоятельство поначалу ввергло Генриха в уныние, но затем до него дошло, что дело здесь не в нем, а всего лишь в супруге, и он начал подыскивать для себя новую кандидатуру на роль жены и подруги жизни, которая могла бы родить ему сына и наследника. Кандидатуру он подбирал тщательно и со вкусом настоящего эстета. Теперь, когда в его кармане лежал паспорт с новой и желанной для него фамилией, а бизнес развивался и расширялся как никогда успешно, он смело мог подумать и о разводе с Алиной.

Чем Генрих, собственно, и занимался, сидя в кресле в своем кабинете, закинув ноги на стол, когда раздался тот самый, судьбоносный для него звонок по сотовому. Номер был незнакомый, и поначалу Генрих не собирался отвечать, считая свои размышления о разводе куда как важнее какого-то там звонка от незнакомого ему абонента. Но телефон настойчиво, раз за разом, играл надоевший уже Генриху до самых печенок рингтон, так что рука невольно потянулась за сотовым и пальцы нажали на прием вызова.

— Карпухин, тьфу, Мещерский, слушает, — рявкнул он недовольно.

— Генрих Иванович? — нерешительно и словно бы осторожно поинтересовался незнакомый голос.

— Ну он. Кто это звонит?

— Это Потанин, участковый. То есть бывший участковый в Желябино. Помните такого?

— Из Желябино? — Генрих нахмурил брови, все еще не понимая, что от него хотят. — Нет, не помню.

— Неважно. — Голос на том конце покашлял и продолжил — уже чуть тише: — Вы должны знать — Васька Скачков вернулся из заключения.

Генрих, теперь уже Мещерский, нахмурился еще сильнее. Он пытался сообразить, кто такой этот Васька Скачков и почему он, Генрих, должен знать, что он вернулся из какого-то там заключения. Его собеседник, по всей видимости, по-своему понял его молчание и произнес:

— Могут быть проблемы. Будут какие-то распоряжения по этому поводу или…

— Что — или? — с раздражением прервал бывшего участкового Генрих. — Не помню я никакого Ваську Скачкова! И вообще — может, вы ошиблись телефоном и вам нужен другой Генрих Иванович?

— Нет-нет, — поспешил ответить собеседник, явно боясь, что Генрих прервет разговор. — Вы ведь Карпухина Ивана Кирилловича сынок? Правильно? — В голосе проскользнули нотки сомнения.

— Ну правильно, — вынужден был согласиться Генрих.

— Тогда я правильно звоню, — обрадовался Потанин. — Мне ваш номер дал Тимур Аркадьевич Болдин. Ваш управляющий.

— Ну и что? Дал-то зачем? Чтобы вы мне про какого-то Ваську доложили?

— Что значит — про какого-то? — собеседник явно опешил. — Васька Скачков. Тот самый, что в тюрьме сидел за убийство Ксении Щегловой.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил. Вспомнил и те самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське. Он снял ноги со стола и, нервно поерзав в кресле, спросил:

— Давно?

— Дня три, как вернулся. В воскресенье, говорят, в Желябино его видели. Гоголем ходил. Языком трепал, что он скоро станет богачом и всех в Желябино облагодетельствует. Но уже на следующий день видели его люди в Нахабино пьяным в стельку и ругающим на чем свет стоит вашего отца и вас заодно, Генрих Иванович…

— Ага. Что он там еще говорил?

Кровь прилила к лицу Генриха от злости, и пот проступил на лбу. Сердце застучало и запрыгало так, что готово было выпрыгнуть через горло. Он зажал телефон между ухом и плечом, достал из кармана пузырек и, высыпав на ладонь пару таблеток, закинул их в рот.

— Говорил о несправедливости, о подлости и коварстве. Говорил, что так просто этого дела не оставит и выведет всех, кто его незаконно за решетку посадил, на чистую воду, — стал перечислять Потанин. — Грозился добраться до вас и поговорить с вами как пацан с пацаном. Мол, ответите ему по всем законам зоны, потому как на свободе никакой справедливости, увы, нет. Это я дословно вам пересказал его слова, — добавил бывший участковый.

Он замолчал, ожидая реакции со стороны Генриха, но тот тоже молчал, не зная, что сказать. Наконец, выдавил из себя:

— Спасибо, что позвонили и предупредили… Забыл ваше имя-отчество.

— Сергей Федорович, — подсказал Потанин.

— Да, правильно. Сергей Федорович. Я понял вас. Спасибо за звонок, — торопливо произнес Генрих и сразу же выключил телефон, не желая больше продолжать разговор.

Он не хотел сейчас ни с кем разговаривать. Ему надо было подумать и что-то решить. Решить, что ему делать с той информацией, которую он только что получил от бывшего участкового. Мысли о разводе можно отложить и на потом, когда он решит проблему с этим Васькой Скачковым. Но одному Генриху думать над разрешением этой задачи, неожиданно вставшей перед ним, не хотелось, а потому он позвонил некоему старому другу отца — человеку, незаменимому в решении таких вот сложных и непредвиденных проблем.

— Борис Игнатьевич, это Генрих Карпухин вас беспокоит. Мне нужно срочно повидаться с вами. Когда и где мы можем встретиться?

Генрих решил назваться своей старой фамилией, зная, что тем самым расположит к себе Коншина (такой была фамилия человека, которому он сейчас звонил), который был с его отцом — покойным Иваном Кирилловичем — в большой дружбе с самой их юности.

— Ах, Генрих, мальчик мой, — обрадовался Коншин звонку. — Наконец-то я услышал твой голос. Совсем ты позабыл старика. Уже целый год о тебе ни слуху ни духу. Нехорошо, мой мальчик, нехорошо. Ты ведь мне как сын родной.

— Виноват, Борис Игнатьевич, виноват, — с деланым сожалением ответил ему Генрих. — Исправлюсь. А чтобы загладить свою вину хотя бы частично, разрешите пригласить вас с супругой в воскресенье на ужин в «Манул».

— Ах, хитрец, — рассмеялся Коншин. — Знаешь мою слабость к их кухне и специально выбрал этот ресторан! Так ведь?

— Знаю, Борис Игнатьевич, знаю, — с натугой рассмеялся в ответ Генрих. — Вы уж не откажите мне.

— Не откажу, — согласился на ужин Коншин. — Тем более что давно уже из своей берлоги никуда на люди не выбирался. А насчет твоей просьбы поговорить… Можешь приезжать хоть сейчас. Всегда рад тебя видеть. Да и Люба моя о тебе не так давно спрашивала. Тоже рада будет тебя повидать. Не забыл еще, где живу? — снова рассмеялся он.

— Не забыл. Через час подъеду, — заторопился Генрих. — Еду уже.

Он отсоединился и застыл, уставившись в одну точку и размышляя, как ему лучше поступить — поехать самому за рулем или с водителем. Решил, что будет лучше, если он поедет к Коншину сам, и притом на своей машине, а не на служебной. Так меньше людей будет знать, что он ездил к одному из самых влиятельных в Москве воров в законе — Сарацину.

* * *

Выслушав Генриха, Борис Игнатьевич неторопливо снял очки, почесал пальцем переносицу и насмешливо сказал:

— Не понимаю, отчего ты так переживаешь из-за такой ерунды. Ну вернулся этот Васька Скачков с зоны, ну чешет языком направо и налево. Тебе-то что с того?

— Да как — что с того?! — возбужденно воскликнул Генрих. — А если он вздумает идти в полицию и заявит там, что сидел все эти десять лет зря и никакого преступления он не совершал? Что, если вздумают это дело пересматривать?! Что со мной тогда будет? В конце концов, моя репутация…

— Эк ты переполошился, — насмешливо глядя на Карпухина-Мещерского, прервал его Коншин. — Если ты так переживаешь, отдай те деньги, что твой отец ему обещал, и живи себе дальше как ни в чем не бывало. Подумаешь — проблема!

— Как это — отдай деньги? — непонимающе посмотрел на Бориса Игнатьевича Генрих. — У меня свободных денег нет. Все в деле. Все в ценных бумагах и в разные проекты вложены. Да если бы и были деньги — то за каким… — Генрих неприлично выругался, — я ему эти деньги отдавать должен? Я их заработал вот этой вот головой и вот этими вот руками, — постучал он себя пальцем по уже лысеющей макушке и выставил вперед руки, покрутив ими у самого лица Коншина.

— Да ты не кипятись, — усмехнулся Борис Игнатьевич и встал с кресла, на котором сидел. — Деньги твой отец, положим, зарабатывал, а не ты. Тебе наследство от него хорошее досталось. А то, что ты его с умом используешь, то это тебе в плюс. Я так думаю…

Коншин замолчал, набивая красивую резную и весьма дорогую трубку табаком. Генрих хотя и молчал, дожидаясь продолжения, но было видно, что он нервничает.

— Не хочешь ты отдавать деньги этому лоху, что согласился на сделку с твоим отцом, так и не отдавай, — раскуривая трубочку, продолжил Борис Игнатьевич. — Не ты ему деньги обещал, не тебе и расплачиваться. А если будет требовать, так и скажи, что я, мол, ничего знать не знаю и ведать не ведаю. И тебя вообще в первый раз вижу. А насчет того, что пойдет этот Васька в полицию, — не беспокойся. Не пойдет. С повинной он сам пришел? Сам. Где тело лежит, показал? Показал. Куда нож закинул — тоже рассказал добровольно. Дело закрыли в связи с его раскрытием. Правильно говорю?

— Правильно, наверное, — не очень уверенно ответил Генрих. — Меня тогда отец подальше от Красногорска отправил. Я и не знаю, как там все обстояло. Я тогда сильно испугался. Старался не думать обо всем этом.

Коншин посмотрел на Генриха пристальным и немного насмешливым взглядом, кивнул и сел в кресло напротив Генриха.

— Отец твой со мной много советовался в те дни по этому поводу. Это я ему подсказал тебя подальше отправить, чтобы ты глупостей с перепугу не наделал, — сказал он. — Я тогда и с кем надо переговорил, и абиссинский налог мы с Иваном кому следует заплатили…

— Какой еще налог? — непонимающе посмотрел на Коншина Генрих.

Тот рассмеялся.

— Хороший налог, большие деньги…

— Ах, так вы взятку имеете в виду, — дошло до Генриха.

— Ее, родную, — усмехнулся Борис Игнатьевич, попыхивая трубкой. — Те люди, которые тогда расследование проводили и суд судили, сейчас хорошие должности имеют и о том старом деле наверняка уже давно забыли. Ну а если и помнят, то о нем не беспокоятся. Дело-то давненько в архив сдано. Так что ты, сынок, не печалься и ступай себе подобру-поздорову, — рассмеялся Коншин.

— А если… — начал было снова волноваться Генрих, но Борис Игнатьевич его жестко прервал:

— Нет, дружок, никакого «если». Это «если» пускай будет только у тебя в голове. Ты понял? Не будешь высовываться и суетиться — все обойдется, и никто ничего доказать, если даже сильно захочет, не сможет. А если Васька этот и доберется до тебя, то последуй моему совету — скажи ему, что ничего не знаешь и вообще не при делах.

— А может, все-таки подстраховаться и убрать его, чтобы я вообще никогда его не видел? — с надеждой глядя на друга отца, вопросил Генрих.

— Зачем? — усмехнулся Коншин. — Наивный ты, Генрих, как я погляжу. Ну устраним мы твоего болтуна Ваську. Родственники поднимут гам, начнется расследование. А оно тебе надо? Мало ли как все обернется… Живи ты себе и дальше спокойно. Все образуется. А теперь пойдем к Любушке. Она давно уже нас с тобой ждет чай пить.

Через полчаса, выйдя от Коншина, Генрих все еще пребывал в досаде на Бориса Игнатьевича. Он-то думал, что друг отца легко и играючи решит его проблему, но вышло не так, как ему бы хотелось. По сути, как то представлялось Генриху, Коншин устранился от помощи. Те советы, которые он ему дал, Генрих считал дурацкими и ничего не значащими. Подойдя к своей машине, он с досадой пнул ее по колесу и громко хлопнул дверцей, когда садился за руль.

— Зря только время потерял, — проворчал он. — Сарацин совсем старый стал. Видать, его свои списали со счетов, и он теперь ничего не решает. Вот и надавал мне кучу глупых советов вместо того, чтобы просто позвонить кому надо и заставить этого Ваську Скачкова замолчать навсегда.

Генрих завел машину, но трогаться с места не торопился. Сидел, барабанил пальцами по рулю и раздумывал, что ему дальше делать. Наконец принял решение и сказал сам себе:

— Ладно. Коль оно так — обойдемся своими силами. Есть у меня на примете еще один человечек. Уж он-то не откажет мне в просьбе. Особенно если за нее я еще и хорошо ему заплачу. Надо мне только разыскать его. Ну да это не проблема.

Успокоив себя таким образом, Генрих отправился снова в Москву. Из окна большого трехэтажного коттеджа на отъезжающий автомобиль смотрел Борис Игнатьевич. Во рту у него была трубка, а взгляд, которым он провожал машину сына своего умершего друга, был грустным и, можно даже сказать, скорбным.