Обычно Варшавский работал, как все, на компьютере: писал планы, отчёты, статьи – в последнее время чаще тезисы докладов для публикации в сборниках, которые читал потом на сайтах. Рассказы тоже в итоге приходилось набирать на компьютере, потому что рукописи уже нигде не принимали. Но Леониду нравились гелиевые ручки, которые легко скользили по бумаге, не требовали нажима и оставляли яркий след. Свои рассказы он писал руками. Рукопись разрасталась слоями, как ботанический организм, имела множество вставок и сносок, побегов и отростков. В личном архиве профессиональный историк хранил нумерованные папки с черновиками и вёл журнал учёта.

Свой стиль Леонид Гарьевич определил и сам крепко уверился в том, что он пишет «женский бред», что в темноте рукою его водит Она. И он не может не писать, потому что любит безымянную женщину, не может с ней расстаться и с нетерпением ожидает нечаянной встречи с немыслимой незнакомкой. Все имена и названия не годились для неё, потому что означали сущности, явления бытия, и не было таких слов, которыми можно было бы описать то, что не существует, но так волнует его.

Черновики были единственным свидетельством и доказательством их связи. Он не знал, что происходило во время его исчезновения из жизни, был даже не уверен, что писал самостоятельно. Однажды ему приснился сон, будто он видит, как на листе сами собой появляются написанные «его рукой» буквы и слова. В другой раз он видел сон, как Ирина рвала листок волшебной рукописи на мелкие клочки, на одном из которых мелькнуло слово «глядел» или «гадил», хотя это был уже не сон, а старое воспоминание. После того случая он перенёс свои рукописи на работу.

Варшавский включил лампочки на ёлке, поставил кружку с горячей душистой робустой на отцовский письменный стол. На зелёной столешнице слева стояла лампа с чёрным чугунным каслинского литья корпусом и жёлтым плафоном. Под лампой в рамке – фото отца с этой же лампой. В этой же рамке хранилась маленькая историческая карточка Ворошилова и Постышева. Под правой рукой Леонида лежал закрытый ноутбук. Варшавский сел к столу, выпрямил широкую спину и начал методично штриховать угол листа. Линии ложились ровно, одна к одной. Он видел себя уже как бы со стороны, будто за спиной у него стоял некто и видел лысеющее темя, волосатое ухо, размашистые плечи и спину в жёлтом худи с буквами, в смысл которых он не вникал.

Личность профессора на момент раздвоилась: один сидел за столом, другой наблюдал за ним. В ожидании оба пребывали недолго. Женские большие ладони ласково легли на лицо того, что стоял за спиной. Он попытался вывернуться, и тогда она крепко сжала его виски. Варшавский утратил внутреннее зрение, потерял видимость самого себя. К темноте прибавилась тишина, исчезли звуки, музыка, голоса за стеной, шаги босых ног и последнее – запах кофе. Он оказался в тесной комнате, плотно забитой лицами, настоящими, цветными лицами незнакомых ему других людей, непонятных мужчин и таинственных женщин с одинаковым выражением пустоты в глазах. Так обычно выглядят люди на паспортах и удостоверениях. «Картотека, это архив», – понял он, и сердце успокоилось.