В тот же день, уже в ночь, когда Данилов ворочался и долго не мог уснуть, Леонид прислал ему справку о смерти Варвары. Коньяк будоражил сердце нелепыми вариантами возможных событий с благополучным исходом. Илья Николаевич размышлял: «Странный диагноз – „гипогликемическая кома“ – от комы не умирают, про диабет она не говорила, упала в обморок, ударилась и потеряла сознание. Если бы кто-нибудь был рядом, хотя бы внучка, разумный ребёнок шести лет мог бы позвонить маме, отцу?!» С другой стороны, голос здравого смысла советовал: «Не стоит сожалеть о том, что потеряно». Сентенция не обязывала его к поиску оснований и не утешала, потому что возможное обвинение – «неоказание своевременной помощи и преступное бездействие» – адресованное всем и никому, для Данилова почему-то оказалось личным.

Утром Леонид сообщил Илье Николаевичу, что звонил по его просьбе врачу в отношении черепно-мозговой травмы:

– Травмы головы нет, она не упала, а опустилась на пол. Так бывает, когда внезапно начинает кружиться голова. Человек садится или ложится, – завершил разговор следователь.

Версия убедительная, предельно простая. Легла, потеряла сознание и, не приходя в чувство, в состоянии комы тихо умерла. «Мне бы так», – хотелось думать и не думалось Данилову. У него почему-то, сразу как увидел, сложилось впечатление, что имело место красиво обставленное инфантильное самоубийство: «Я, красивая, буду лежать, а вы – плакать и говорить: какая я хорошая была». Версия эмоциональная и оттого тяжёлая. Кому она хотела отомстить? Уж верно не ему, но тогда почему оказалась здесь, в его квартире? За что, если он невиновен, невиновен совершенно ни в чём?! Такое же безысходное и тяжёлое чувство вины душило, когда от него ушла жена и потом ещё, когда Рая ушла насовсем. Илья Николаевич брал на себя вину за всё плохое, что случалось с его близкими и знакомыми, и страдал, возможно, оттого, что молиться и перекладывать ответственность на других не умел.