Проснулся Илья Николаевич быстро, как и заснул, только утро ещё не наступило. На улице – тишина. Слабый свет из окна падал на потолок и оттуда стекал по стенам на невидимый пол. Данилов протёр глаза, чтобы посмотреть на часы, и увидел за письменным столом Варвару Васильевну в платке. Мерцающий свет ноутбука освещал её лицо и очки. В очках он её не видел, не помнил. Блики играли на стёклах, и от этого она показалось Илье Николаевичу живее, чем обычно. Варвара повернулась к нему и сказала:

– Всё один? Живёшь аки кот, речи не имеешь. Молчишь, я виновата чем? Поел, спасибо. Тарелки моешь, спасибо. И не скучно так? Видеть тебя тяжело, жалко мне. Рядом сидеть тоскливо. Я бумагу пожамкаю и комок коту брошу. Он шипит и прыгает вокруг. Думает, зверь это или кот чужой. Других бедолага не видел, улицы не знает, шкерится. С газетой он не играет, ему чистый белый листок нужен.

Илья Николаевич уже как-то догадался, что спит, и спокойно вступил в разговор:

– Шкериться, это как?

– Прятаться значит и опасаться. Я раз взяла его, хотела на улицу отнести. Он вцепился в грудь, до крови оцарапал и так дрожать начал. Думаю, сердце лопнет, и я виновата. Отнесла домой, пустила на пол, а он к тебе в комнату ринулся, на диван и под одеяло ширкнул. Ну, точно ты, похож на хозяина. Ты тоже такой. В комнату к себе нырк – и нет тебя, в бумагах спрятался, а если обнять, прижать бы тебя крепко, так опасаюсь – сердце лопнет.

Знакомый голос Варвары звучал иначе, можно сказать лучше, чем прежде. «Это её внутренний голос, так душа говорит, а внешний, он другой», – объяснил сам себе сон Данилов и спросил:

– Варя, удивила ты меня и напугала, скажи, что с тобой случилось?

В ванной, в раковину из крана шла вода, там горел свет. Он ясно это увидел со своего места. Илья Николаевич перевёл взгляд на стол. Крышка ноутбука была закрыта. Никого в комнате не было. Данилов поднялся и пошёл проверить ванную комнату: может, он там свет оставил или воду не закрыл? В ванной было темно и тихо. Свет включать не стал. Ему и без него виделось лежащее на полу тело Варвары. Отогнать видение или запретить себе думать Данилов не мог. На телефоне начало седьмого. Спал всего два часа. Усталости, головной боли, сухости во рту – не было. Просто – рефлексы. «У организма свои часы. Утренний выход гормонов бодрости. Всё естественно и нормально. – Илья Николаевич разогрел солянку. – Буду есть. И никто не запретит мне кушать солянку на том основании, что Варя: резала, варила, солила – приготовила и в одночасье умерла. Ну и что? Не вижу связи». Академик ни с кем не спорил, он привычным образом рефлексировал в отношении личных чувств и мыслей.

К восьми утра Данилов набросал повестку совещания и список сотрудников. «Пусть не надеются, что у меня выходной. Будем работать. Работа – лучшее лекарство…» – от чего лекарство Илья Николаевич уточнять не стал, понятно, что от смерти. Её присутствие он ощущал постоянно, с самого детства. Она не пугала, наоборот, манила сладкой улыбкой. Через неё он стал философом, мыслящим и несчастным человеком. Феномен небытия исступлял воображение видами пустоты и возбуждал нервы тайным трепетом. Что может быть слаще последней сигары, последнего слова приговорённого на казнь. Что может сказать Хома Брут – неверующий в самого себя предатель, лежащий на прозрачном ложе микроскопа в ожидании грядущего небытия. Кто ведёт эксперимент по разведению на планете человеческой биоты? Что случилось? Человек на земле – это случайное или неизбежное явление? Эти детские вопросы завели Илью в область теории науки. Отзывчивость, отдача, то есть способность объекта к ответу на вызов другого объекта или окружающей среды, оказалась основой созидающего разум алгоритма. В результате обмена сигналами, в итоге многократного повторения между объектами возникает диалог. В диалоге формируются знаки, смысловые конструкты, мировоззрение и начинается сознательное противостояние индивида смерти.

Данилов установил будильник на тринадцать часов и поставил телефон в режим «не беспокоить». Сытый Рим устроился рядом и громко заурчал. Илья Николаевич погладил его, что делал не часто, последняя мысль была про кота: «Тоже натерпелся». Разбудил Данилова не будильник, а настойчивый дверной звонок. Приехал сын.

– Что у тебя…

– А что у тебя? – так, в прихожей, обменялись информацией.

О «гибели» Варвары Васильевны Александр Ильич узнал из ленты новостей. Там было написано – «погибшая», и подводка личная, через него: «В квартире отца депутата Мосгордумы… обнаружено тело погибшей… Погибшая работала домработницей в доме…»

– «Работала домработницей» – это не журналисты писали, а – политологи. На фоне терактов мы с тобой некстати засветились…

– Не мы на фоне, а они фон создают, – поправил отец.

– Покажи, чего было?

– А вот, смотри. – Они зашли в ванную. – Здесь она лежала.

– Крови много было?

– Ничего не было. Здесь даже никто не подметал, чисто. Ты меня в институт отвезти можешь?

– Само собой, но зачем, ты же ночью прилетел и потом… надо отсыпаться?

– Я здесь не хочу… Работа есть.

– Понимаю. – Александр заглянул в глаза отцу, который стоял на пороге и не решался войти в ванную комнату. – Тебе побриться надо, тебя сегодня внимательно разглядывать будут. Я кофе пока сварю.

Илья Николаевич прошёл к зеркалу, снял очки. Мелкие предметы, щетину и сосуды в глазных яблоках он различал очень хорошо. «Молодость – она в способности забывать прошлое. Надо освобождаться от груза воспоминаний – это своего рода талант. Так говорят коучи. Бывают ли мухи старые и молодые? У них память – пять секунд, и всё, и снова башкой о стекло. Они вечно молодые». – Данилов-старший грелся горячим душем, впитывал энергию воды и был счастлив. Сосудистые рефлексы! Он полагался на их силу и доверял первой сигнальной системе более, чем второй, сопряжённой со словами и знаками.

– Ты же любишь жить в современных отелях, тебе там комфортно. Думаю, переселяйся в гостиницу, надо продать эту квартиру, напрочь, всю с обстановкой, и купить новую! Давно хотел, но опасался тебя ворошить. Думал, умрёшь и я избавлюсь от рухляди, и понял, что надо действовать и быстро. Верку подключим, поручим ей ремонт, дизайн и обстановку. Я объясню: деду надо шкуру поменять на новую и молодую. Как в этой сказке, там солдат в котёл с кипящей водой прыгал и выныривал молодым. Вспомнил, это про Конька-Горбунка сказка. Потом пиджаки твои в утиль отправим, надо соответствовать. Я бы в Кремле всех переодел, надо не Конституцию, а дресс-код менять с чужого – на свой, отечественный. Цивилизация должна иметь своё лицо. Ты шефу при случае посоветуй кафтан пошить!

– Пиджаки мои не трогай, я помню, что где лежит, удобная одежда, – Илье Николаевичу предложение сына понравилось, но он промолчал: «Волнуется и то хорошо. А с Верой он прав: чаще видеть буду, и дело общее у нас появится».