Решение о том, что его женщина должна стать его женой, явилось само собой. На то, чтобы организовать отношения с родственниками и знакомыми, оформить и узаконить личную жизнь, требовалось время. Пётр арендовал новую квартиру в престижном доме с хорошей обстановкой. На новоселье пригласил родителей и старшую сестру с семейством. Тамара накрыла стол по-домашнему, еду взяла из ресторана, получилось вкусно и по-свойски. Дарья Михайловна, мама Петра, понимала, что жениться сыну надо, он так устроен, однолюб, что и он, и Тамара – не дети, набегались уже. Сестра толкала брата в бок и причитала: «Какая красавица, какая модница, пусть теперь Лизка губы кусает, утёр ты её, Толмачёв». Тома пела песни из мультиков, играла на гитаре, племянники Петра были в восторге. Маша и Миша маршировали вокруг стола и кричали:

Отец Петра молчал, не улыбался, ел и пил с аппетитом, закуска ему понравилась. Пётр знал, что от него людям ни совета, ни привета, на всякое дело у отца три присловья: «Ну, с Богом. Бог простит. С Божией помощью». Михаилу Михайловичу не понравилось, что Тома нерусская, что актриса, это без слов всем было понятно.

Мать на него тихо надавила, когда они вместе курили на лоджии: «С русской вон что вышло, любил, баловал Лизу, а сейчас страдает. Ты в каком месте эту измерил, что не русская. Не вижу я, ну, остячка, есть немного, так они же крещёные. Сам-то чалдон и она – наша, нормальная, сибирская, говорит лучше тебя, книги читает. Девка – огонь, так и наш – не пальцем деланный. Она Петю любит, заботливая, дай Бог им счастья». Дарья Михайловна говорила долго и много, за двоих, за него и за себя, так у них повелось. Отец молчал, а после чаю сказал Петру, что по зимнику надо успеть на Юконду, по-людски познакомиться с родителями и сродниками, на 8 Марта, к примеру, ехать, а летом туда дороги не будет и, опять же, гнус.

Пётр предложил Тамаре-Да досрочное свадебное путешествие, чтобы, получив благословение её родителей там, они могли зарегистрировать свой брак здесь. Михалыч настаивал на этом, полагая, что от добра добра не ищут. Тома была рядом с ним вчера, есть сегодня, может быть, будет завтра. К регистрации его толкал страх, вероятность утраты, он боялся потерять её, так же случайно, как и обрёл. Петруха понимал, что не он привлёк её к себе, притянул деньгами и джипом, а Тома выбрала его. Он чувствовал, что их счастье держится на взаимной воле к семейной несвободе, что в их любви больше стремления к душевному равновесию, чем секса.

Тома согласилась на поездку, она два года не видела родителей, сказала, что скучает, но радости, света не было на её точёном, малоподвижном лице. Страх приморозил её изнутри, она боялась того, что не понимал Пётр. Тома говорила, в посёлке – другие, там нищета, работы нет, он увидит пьяных, с которыми не о чём поговорить, эти общие места Пётр пропускал молча. Она продолжала, здесь, в городе, даже в бывшем общежитии, в котором у неё сейчас комната, лучше, чем там. Здесь её ценят и уважают больше, чем в тайге, что она благодарна Богу, что ей удалось вырваться из тайги, забыть остяков и стать русской, европейской русской.

На самом деле всё было не так, как она представляла себе и думала. Тамара давно покинула родные места, родителей, первобытные леса и болота, но в городе не прижилась, семьи, связей у неё не было. Пётр стал для Тамары опорой, отцом и восполнил потерю родных и близких. Да чувствовала, что Петруха прикрывает дыры и пустоты, привязывает к себе, наполняет её жизнь смыслом и приближает к мечте. Да стремилась к полной и необратимой ассимиляции в цивилизованном мире. Пётр и его американский джип были движением в этом направлении. Она искала дверь в большой город, семью, в которой могла бы укорениться и стать иной, такой, как все. Тома не говорила ему о своём желании, да и как о том сказать, это надо делать без слов, она хотела войти в семью Толмачёвых, подружиться с Машей, Мишей, сестрой Петра, и окружить заботой мать так, чтобы старый чалдон принял её в семью как свою и назвал дочерью. Поездка в тайгу в этом смысле была обратным ходом.