Война войной, а офицерское собрание даже в эти непростые для Империи дни редко когда пустовало. Нет, таких пышных балов как раньше здесь уже почти не проводили и вино игристое в хрустальных бокалах не пенилось и не лилось, как бывало, но вот всё остальное сохранилось. Это и карточные игры, не для заработка, нет, для развлечения только. Впрочем, нужно ли пенять на судьбу-капризницу, если она к одному из игроков по какой-то своей причине вдруг оказывалась более благосклонна? Ни в коем случае. И кроме того, не обязательно же садиться именно за стол для игры в карты? Есть и более достойное занятие. Например, бильярд. Или библиотека. Последняя пользовалась особенным успехом, потому как не все из офицерского состава гарнизона, а на собраниях присутствовали не только офицеры крепости, имели возможность получать или выписывать столичные газеты. А в читальном зале они были и за этими газетами выстраивалась самая натуральная живая очередь. Правда, всегда находились те, кто благодаря своему живому уму и е менее живому языку могли в превосходной форме довести до любопытствующих ушей коллег прочитанные ими статьи с новостями.
Представил меня Собранию полковник Рерберг. Нет, можно было и не представляться, конечно, я бы и без этого прекрасно обошёлся. Тем более времени у меня на подобное времяпровождение, чувствую, не будет от слова «вообще». Но…
Но тому существовало несколько причин. Первая и главная — общество бы не поняло, реши я проигнорировать Собрание. Именно так, с большой буквы Собрание. Традиции святы, что б их, поэтому раз в неделю-две я просто обязан был появляться в этом роскошном по местным меркам двухэтажном здании под железной крышей. И проводить там какое-то время, которого у меня как обычно не хватало.
Вторая причина более прозаичная и существенная. Настолько существенная, что… В общем, именно здесь, в этакой скажем так неформальной обстановке, можно было «навести мосты» с полковником шевалье де-ла-Серром, начальником инженеров крепости, без подписи которого ни одно моё предложение света не увидит. И с которым мне как раз и нужно было начинать строительство новых корпусов для эскадрильи. Как уверял меня начальник штаба, этот инженер весьма одиозная личность, в буквальном смысле помешанная на своём особом величии и статусе. А ещё он имел личное знакомство с военным министром и более того, числился у того в явных любимчиках, причём отлично об этом факте знал и превосходно умел это знание использовать в своих личных целях и к своей выгоде. О службе речи не шло никогда. Зато слыл дамским угодником и неплохо играл в шахматы.
И отношения у меня с инженером не заладились с самого начала. И не я тому был виной, как оказалось, слухи о моей опале давным-давно не были для местных какой-то сверхновостью. Все всё знали, и общаться с опальным офицером мало кто из явных карьеристов изъявлял желание, а шевалье как раз и относился к таким «нежелавшим». Или к карьеристам, что, в общем-то, одно и то же.
Были и исключения, и начальник штаба полковник Рерберг как раз относился к их числу. Небольшому, к моему сожалению. Или к счастью. И последнее утверждение, пожалуй, будет самым правильным. Нет у меня особого желания входить в местный «клуб по интересам», чтобы после службы перемывать друг другу косточки и сплетничать за карточным столом о том, кто вчера сколько выпил на дружеской посиделке у очередного сослуживца. Или, что ещё хуже, обсуждать как бы между прочим «амурные приключения» какого-нибудь местного Казановы. Излюбленное, кстати, дело среди определённого круга молодых людей и совсем не обязательно в офицерской среде.
С какой стороны не посмотри, а весомых причин, кроме одной, посещать местное сборище нет. Дел у меня слишком много, а времени на всё не хватает. И раньше не хватало, а уж теперь, когда на меня навесили задачу по воплощению в жизнь плана создания авиационной базы на Балтике, его и вообще нет. Совместное московское предприятие на паях с Второвым на то и совместное, чтобы поровну делить не только доходы, но и заботы и хлопоты. На расстоянии всё это делать будет несколько сложнее, но я же найду выход из этого положения и выкручусь, как выкручивался всегда? А куда я денусь, найду, телеграф и телефон мне в помощь. Здесь, на минуточку, не Лужский полигон с его продвинутой связью, позволяющей дотянуться до любой европейской столицы, но и не дремучая провинция, тоже есть какие-то возможности.
Ох, что-то я разошёлся, от главной темы ушёл. А ведь кроме слухов обо мне, чёрт с ними, есть и ещё один повод непростых отношениях с начальником инженеров крепости. Какой? Да самый что ни на есть простой. И я, вроде бы опытный и кое-что повидавший не только в этой, но и в той жизни, лопухнулся как неопытный школяр, по недоразумению и незнанию местных реалий влез туда, куда не следовало. А именно помешал шевалье в его амурных похождениях, в очаровании очередной дамочки. А дело было так…
Честно скажу, зарвался я, привык к своей значимости, к тому, что дозволено мне чуть больше, чем многим другим. Нет, лишку никогда не требовал и палку в отношениях с себе равными, не перегибал. Но вот некая нетерпеливость или, скорее нетерпимость, присутствовали. Особенно когда видел пустоту и никчёмность собеседника. Нет, никого я при этом не оскорблял невниманием или пренебрежением, просто в подобных случаях предпочитал не терять время попусту. Пословица про метание бисера перед свиньями как нельзя лучше характеризует моё отношение к подобным ситуациям. И не всегда из таких вот ситуаций получается выйти без какого-либо ущерба для себя. Так и в этот раз прогуливался я по набережной, совмещал полезное с приятным. Приятное это попытка смыть накопившуюся за эти дни усталость лёгким морским бризом. Тёплый ветерок поддувал в спину запахами прогревающейся под весенним солнышком земли, радовал первыми весенними ароматами…
Впрочем, про ароматы я немного загнул. Пенькой пахло, смолой и отработанной нефтянкой от кораблей и судов. А ещё морем, солью и подсыхающими водорослями. Даже лёгкий запах йода можно было уловить, если от всех прочих запахов отвлечься.
В общем, лёгкий ветер благоухал всеми теми будоражищими воображение запахами, на которые обычно богат морской порт с его сооружениями и техникой. И пробивался через эти специфические терпкие запахи еле уловимый лёгкий аромат свежесваренного кофе, на который я и навёлся. Ну а кто бы устоял? И я не смог, поэтому слегка ускорил шаг и, похрустывая мелким гравием на плотно укатанной дорожке набережной, уверенным шагом направился прямиком туда, откуда вкупе с дразнящими обоняние ароматами кофе доносилась лёгкая музыка, где яркими пятнами разноцветных красок пестрели матерчатые зонтики и где толпилась праздная чистая публика.
Минут пять неспешного прогулочного шага и я уже на месте. Брошенные в мою сторону быстрые и оценивающие взгляды штатской публики проигнорировал, меня в данную минуту больше интересовало то, что здесь подавали. Ну а уж когда получил вожделенную чашечку ароматного напитка вкупе с эклерами, да сделал малюсенький первый глоточек, да покатал его на языке, чтобы ощутить всю вкусовую гамму этого бодрящего напитка, проглотил и прислушался к тому, как горячий напиток нырнул в желудок, вот тогда…
И не до «тогда» мне было — первый глоточек до желудка не долетел, растворился где-то на подходе и пришлось сделать ещё один, чуть побольше первого. И с таким же удовольствием проглотить его. И только потом откусил кусочек эклера. С опаской. Не хотелось разочароваться в его качестве.
И я не разочаровался. Эклер был свежим и буквально таял во рту. Крем, правда, чуть отличался от того, к которому я привык. Ну да чему тут удивляться, всё-таки Либава никак не Северная Пальмира и местная кондитерская тоже далеко не Север-Метрополь. Но, неплохо, неплохо и даже очень хорошо.
Первый эклер проскочил настолько быстро, что я его даже не почуял, а вот второй придержал волевым усилием и вкушал его со всем удовольствием, сопровождая каждый новый кусочек глотком кофе. Какое удовольствие! Я даже глаза прищурил, настолько мне хорошо было. Расслабился и лениво рассматривал сквозь прищуренные веки рядом сидящую публику. Интересно же посмотреть, а то всё самолёты, аэродромы, казармы. За редким исключением, конечно, но и там особо не расслабишься, потому как тоже обстановка не позволяет. Другое дело здесь, мирная жизнь, гуляющая по набережной праздная публика, гомонящие чуть поодаль ребятишки, еле различимые за звуками скрипки разговоры посетителей кафе. Но мне ведь прислушиваться к разговорам не нужно, я сюда за гастрономическим удовольствием пришёл и сейчас им просто наслаждаюсь. Раз в кои веки. А то всё работа, служба и прочие хлопоты. И никто меня здесь не знает, никому я не интересен в своём штатском костюме. Так, бросили несколько любопытных взглядов в мою сторону и всё, интерес пропал. Обыкновенный молодой человек. А форму мою из Москвы когда ещё привезут…
— Молодой человек, — пренебрежение в голосе, прозвучавшем у меня за спиной, заставило вернуться в действительность и подобраться. — Не соблаговолите ли уступить место даме? Вы, насколько я вижу, уже практически закончили со своим угощением, и вас это нисколько не затруднит.
Оборачиваться не стал, ещё чего не хватало. Сижу, чашечку кофе в руке держу, не успел на блюдце поставить. И эклер практически закончился, на два укуса осталось. Ещё заказать, что ли? Поискал глазами официанта, подозвал его жестом.
— Молодой человек, я к вам обращаюсь, — говорившему наконец-то надоело стоять у меня за спиной, и он сделал несколько шагов вперёд, оказался чуть сбоку от моего столика. И ещё раз потребовал. — Уступите место даме.
Скосил глаза, поворачиваться к нему лицом снова не стал. Во-первых, невместно, а во вторых на подобное хамское поведение как-то реагировать пока не хотелось. Всё надеялся, что отстанет, успокоится, поймёт что-то.
Оказалось, не понял, и теперь реагировать мне придётся. Прочие посетители уже поглядывают с интересом, всё какое-то развлечение для дам и будет что обсудить потом сопровождающим их мужчинам. Опять же офицер, а мундир на этот факт прямо указывает, уже раздулся от ярости и злости, пыхтит так, что даже я слышу. Вот только никакой дамы я рядом с ним не наблюдаю. Так и сказал:
— Дама, это вы? — признаюсь, специально так поступил. — Вам нужно уступить место? Вот же оно, свободное. Присаживайтесь, прошу.
Через столик от меня раздался отчётливый хмык. Офицер оглядел заулыбавшуюся публику, покраснел, посинел, хотя куда ему ещё больше краснеть. Я даже испугался, что его сейчас удар хватит, забеспокоился, не хотелось чтобы этот удар со мной связали. Поискал глазами запропастившегося куда-то официанта, уже собирался его голосом подозвать, попросить холодной водички для господина… Жаль, снизу погон на его плечах не вижу, звание не могу сказать, но в этот момент офицер очнулся и рассвирипел:
— Хам! Быдло! Шпак! В то время как ямы кровь на фронтах проливаем, вы тут сидите весь из себя такой красивый и пирожными балуетесь! Встал сейчас же и пошёл прочь отсюда, пока я…
— Пока вы что? — аккуратным ударом в живот прервал многослова. Ну не выдержал, заткнул фонтан грязного красноречия. После чего одним слитным движением отодвинул стул и поднялся на ноги.
При этом пришлось отстранить от себя этого говоруна, легонечко толкнув его в лысину. Фуражка-то у него слетела, слишком резким оказался вынужденный наклон, вот среди роскошной шевелюры и показалась на затылке намечающая залысина. Намечающаяся-то она намечающаяся, но на солнышке сияет как то пасхальное яичко.
Офицер, а это оказался целый полковник, не упал при толчке, но отшатнулся, отступил на пару шагов, навалившись задом, пардон, на чужой столик под возмущённые возгласы сидящих за ним.
Он отдышался, с трудом выпрямился, бил я сильно, зашарил рукой по кобуре, расстегнул клапан и нашарил пальцами рукоять револьвера, поднял голову. Усмехнулся зло, а губы тонкие-тонкие и синие-синие, потянул оружие из кобуры, ещё раз зло и предвкушающе оскалился…
И замер, наткнувшись взглядом на смотрящий ему прямо в переносицу пистолет.
Щёлкнул предохранитель, охнула одна дамочка, другая, кто-то из рядом сидящих девиц сымитировал падение в обморок, весьма удачно угодив при этом на руки рядом сидящему мужчине. Вот вы бы смогли так ловко упасть со стула? Не на пол, а именно что на руки соседу за столиком? Я уж точно не смог бы. Воистину, чудеса ловкости. Вот уж где фокусы-то.
— Потрудитесь извиниться, господин… — процедил, выплюнув это слово, — Полковник. Десять секунд вам на принятие решения.
И через пять придавил спусковой крючок. Слегка. Но, заметно для всех, не только для полковника.
Выстрелил бы я? Конечно…
Но стрелять не пришлось, офицер… Какой он, впрочем, офицер? Хам обыкновенный, обнаглевший от блеска звёзд на своих погонах. Наверняка чей-то протеже, иначе бы настолько нагло себя не вёл. Опять же боевых наград я у него не наблюдаю, обыкновенная тыловая крыса, возомнившая о себе много чего и, наверняка, без всякого на то должного повода. В общем, как и следовало ожидать, офицер тут же принёс свои извинения. Через силу, но, тем не менее, извинился.
Аукнется ли мне произошедшее? Несомненно, уж в этом-то я себе отдаю отчёт полностью. Но и поступить иначе не мог, перестал бы себя уважать после такого. Впрочем, выговором больше, выговором меньше, дальше фронта, как говорится, не сошлют. А мне именно того и нужно. Так что всё что не делается, делается к лучшему…
Полковник собрался ещё что-то добавить к своему извинению, но нашу «дружескую» беседу прервали. То ли кто-то подсуетился и вызвал патруль, то ли этот самый патруль был где-то рядом, но прибежали служивые в мгновение ока. Меня попытались было сходу скрутить, но я не дался. Даже объясниться не дали, стоило только полковнику указать на меня пальцем и сказать:
— Вяжите его, мерзавца.
Как на меня тут же и накинулись два солдатика под командованием немолодого уже унтера. То есть, сделали такую попытку. Но тоже быстро сдулись, ведь пистолет я и не думал никуда убирать, просто не успел, так и продолжал держать его в руке. Угрожать наряду не стал, просто рявкнул и приказал служивым оставаться на месте.
Унтер что-то почуял, услышав командные нотки в моём рявке, поэтому сразу присмирел и придержал своих архаровцев. Опытный оказался, битый службой и жизнью, вот и не полез на рожон. Покосился на меня, оценил приличный и решительный вид, заценил и пистолет в моей руке, после чего глянул на исходящего злобой полковника, поморщился, и такая тоска проскользнула в его взгляде, что мне бедолагу даже жалко в какой-то момент стало. Прекрасно понимаю, каково это оказаться меж двух огней. Понимаю, но и отступать не собираюсь. До комендатуры пройду, не вопрос, а там, думаю, разберёмся.
Уже и рот раскрыл, собрался представиться по всей форме, как снова прервали, не дали этого сделать. Что за жизнь пошла, слова не дают сказать. Полиция нарисовалась.
Городовой оказался более опытным, в бутылку сходу не полез и права качать не начал. Оценил обстановку, прищурился, что-то, похоже, сообразил или вспомнил, потому что вежливо попросил убрать оружие и представиться. Что я, наконец-то, и сделал. Какое при этом облегчение проступило на лице унтера, нужно было видеть. А уж как скривился офицер, это отдельная песня.
Кстати, стоило только прозвучать моим имени и фамилии, как за столиками тихо зашушукались. Оживление разошлось кругами от столика к столику, можно было несколько раз расслышать мою фамилию. Однако, и до этих мест докатись отзвуки моей славы. Или слухи об опале. Но, докатились же? Главное, меня здесь знают, значит, и жить будет проще. Полковник, правда, мнения своего не изменил, немного поморщился и подобрался. Одно дело хамить и унижать простого человека из общества, который и ответить-то ничем не сможет, и другое дело равного себе. А то и выше себя не по армейским должности и званию, но по положению.
Городовой чутко уловил изменившееся настроение публики. Но было бы странно, если бы он этого и не сделал, всё-таки служба накладывает свой отпечаток на поведение, и очень вежливо попросил, именно что попросил, к удивлению полковника, пройти нас обоих до выяснения дела с ним в участок.
Кстати, именно в этот момент я и углядел, наконец-то, ту даму, из-за которой и завертелась вся эта история.
Что я могу сказать? В общем-то, ничего. Как плохого, так и хорошего. Да и зачем мне что-то говорить? Своё мнение лучше так и держать при себе. Мало ли у кого какой вкус? Одним нравятся молодые девицы, другим зрелые дамы, кто-то сходит с ума по раскрепощённым дамочкам, другие млеют от скромняшек. Опять же, немалое значение в местном сословном обществе имеют положение семьи в свете, состояние и связи. У спутницы полковника последнее наверняка присутствовало, недаром же он так вокруг этой дамы перья распушал.
Но вот самой даме образовавшееся внимание окружающих было не по нраву. Это сразу стало заметно, очень уж нервно она себя повела, всё за пышным веером укрыться старалась, и всё норовила в сторону отойти. А уж когда патруль и полиция появились, вообще намеревалась в сторонку убраться. Кстати, полковнику тоже не по душе стало, когда события настолько бурно развиваться стали. Наверняка ведь думал просто перед спутницей покрасоваться, мальчишку молодого неопытного прочь прогнать, доблесть свою вшивую показать, да не вышло у него ничего. Ещё и опозорился.
По дороге в участок молчал, в участке попытался права покачать, погонорился, но добиться ничего не добился. И, кажется, только тогда до него доходить начало, на кого именно ему посчастливилось нарваться. А уже когда я упомянул имя великого князя Александра Михайловича, вот тогда он и сдулся окончательно. Похоже, моя крыша оказалась куда как надёжнее его собственной крыши.
Кстати, в полиции обо мне и о моих успехах на благо Империи были прекрасно осведомлены и отнеслись с должным уважением. Полковника этот факт тоже дополнительно покоробил. Дрянь человечишко оказался.
Правда, дождался меня на выходе и уже на улице пообещал, что сегодняшний день я надолго запомню. И слово своё сдержал, как оказалось в дальнейшем, принялся «вставлять палки в колёса»…
Вот только не учёл того факта, что дело это не моё, а государственное, и по недомыслию своему подзабыл о том, кому я подчиняюсь напрямую…