— Теперь, надеюсь, всё? — спросил меня Зубатов, перекрикивая звенящий гул набравшего обороты мотора. И тут же обернулся к топтавшимся у него за спиной обоим техникам. — Вон туда гляньте, когда ещё чудо такое увидите. Да детям своим после расскажете.

— А что там, — сунул вперёд свои рыжие усищи Иваныч в успешной попытке опередить товарища.

И тут же засуетился, виновато оглядываясь на уступившего ему место у окошка Савельева, заоправдывался, заметив мой недовольный взгляд:

— Да я быстро, одним только глазком. Вдруг там и впрямь чудеса какие. А так у меня и с грузом забот хватает, только гляну одним глазком на чудо и сразу назад, в грузовую. Ещё разок проверю каждый швартовочный узел.

Буду считать, что оправдался. А то устроили из кабины лавку развлечений. И Зубатов хорош, устроился как у себя дома, раскомандовался. Ишь, отодвинулся к переборке, пропустив вперёд техсостав, спиной в неё упёрся, расслабился. Привыкает. Придётся в очередной раз напомнить господину полковнику, кто здесь командир.

— Иваныч, что там? — подёргал за плечо прилипшего к боковому стеклу соратника Савельев.

— И впрямь чудо, — восторженно прогудел рыжеусый техник, неохотно отодвигаясь в сторону и пропуская к окошку товарища. — Глянь сам. Это ж сколько на неё железа ушло?

— Да сколько бы не ушло, а можно было бы и на неё пару наших бомб сбросить, — зло усмехнулся Савельев, провожая глазами уплывающую назад ажурную конструкцию Эйфелевой башни. — Торчит тут, словно прыщ на заднице, летать мешает честным людям.

— Чего это ты разбурчался, — удивился Иваныч и, явно уже позабыв о своём недавнем обещании вернуться к срочным делам, вновь просунулся к окошку. Но тут же испуганно охнул, поймав мой раздражённый взгляд, быстро отодвинулся назад, за спину товарища. И потянул того за рукав, враз став до приторности исполнительным и нарочито дисциплинированным. — Пойдём отсюда, довольно о всякие пустяки глаза мозолить, а то командир нас с тобой за нарушение заругает. Не дело в пилотской кабине всем сразу находиться. Мешаем же.

И уже Зубатову с обозначением уважительного поклона:

— Ваше высокоблагородие, попрошу вас пройти к выходу.

— Да иду я, иду, — не стал сопротивляться и качать права полковник. — Только один вопрос вашему командиру задам. Николай Дмитриевич, если не секрет, то куда курс держите?

Вопрос был задан толковый и по делу, поэтому обострять ничего не стал, предпочёл конструктивный ответ. Всё остальное будет позже. Или не будет, потому как его высокоблагородие вроде бы как осознать успел свою промашку, и этим своим вопросом, мне так думается, извиняется за допущенную вольность.

— На Дьепп. Обойдём его, проскочим береговую черту и повернём на восток, полетим над проливом, — оглянулся на внимательно слушающего меня полковника. — Выйдем на траверз Дюнкерка, далее повернём на север, на Кембридж. Наглеть не станем, обогнём Лондон с востока. Так и покороче будет, и над морем большую часть пути пройдём. Меньше глаз нас заметит.

— Рыбаков и моряков вы не учитываете?

— Думаю, им мы не настолько интересны, чтобы бросив все свои дела в море, к берегу выгребать с желанием донести. Не те это люди.

— Что же, может быть вы и правы, — согласился со мной Зубатов. — Сети просто так не бросишь. Только постарайтесь приземлиться не очень далеко от этого самого Лондона. Не хотелось бы время на дорогу терять.

— Не извольте беспокоиться, Сергей Васильевич. Как только увидим подходящее местечко, так сразу и сядем, — успокоил полковника, окончательно расставаясь с недавним раздражением.

— Лишь бы не в лапы местной полиции сесть, — усмехнулся он в ответ.

— Это точно, — отзеркалил усмешку.

Над проливом шли в полыхающем огнём золотистом свечении. Падающее за горизонт солнце окрашивало воздух в ровный золотисто-оранжевый цвет, вот и казалось, что он светится вокруг нас. Я торопился и постоянно толкал вперёд рычаг дросселя и винт резал и резал на ровные ломти эту сверкающую сияющую массу, отбрасывал их назад и они, ломти эти, рассыпались в невесомый эфир за хвостом самолёта, оставляя после себя в небе светлый и быстро тающий пушистый след.

Понемногу, по чуть-чуть, но скорость всё увеличивалась и увеличивалась. Опускающееся за горизонт солнце быстро сдавало позиции наступающей с востока ночи, и мне очень не хотелось садиться в полной темноте на незнакомую площадку. И неподготовленную, к тому же. А как её выбрать, подходящую для приземления, если темно внизу будет? То-то. Вот и приходилось спешить.

Опять же солнце ещё не село, а ночное светило уже проявилось в небе тонким белёсым серпом, словно напоминая мне о скорой ночи. Зато небо к вечеру полностью очистилось от облаков, воздух стал особенно прозрачным, тем самым, когда видимость становится просто отличной. Как говорят в подобных случаях — миллион вперёд и миллион вверх.

Волна на море присутствовала, но небольшая по моим меркам, никаких пенных гребней на верхушках пологих валов я не заметил. Значит, сделал справедливый вывод, ветер если и есть, то он небольшой, и работает на нас, поддувает в спину, придавая самолёту дополнительную скорость.

В общем, условия были не то чтобы идеальные, но довольно-таки близкие к этому. Если бы не война, то наслаждайся полётом и получай удовольствие.

Изредка под крылом мелькали разномастные морские судёнышки. Заметить их можно было издалека по зажжённым ходовым огням, на фоне быстро чернеющей воды огни эти были хорошо видны. И можно было бы каждую такую посудину обойти, но делать этого я не стал, посчитал лишним. Риск-то минимальный. Высоту держал небольшую, так что вряд ли кто из них успел среагировать на гул мотора и своевременно выскочить на палубу. А уж рассмотреть нас вообще нереальное дело. Пока они на палубу выберутся, нас уже и след простыл. Рулевые в рубке и вахтенные? Это на больших судах и кораблях, а на такой вот проносящейся под нами мелочи подобные излишества вряд ли присутствуют.

Даже если кто-то из рыбаков и простых перевозчиков и умудрится проделать нечто подобное, то сомневаюсь, что сумеет опознать и сделать из увиденного правильные выводы. Скорее перекрестятся, как на небывальщину, и молитву какую во спасение от нечистой силы прочитают. Во избежание, так сказать. Мало пока ещё здесь самолётов, очень мало. Те, которые нас в небе Парижа встретили, уже не в счёт, а население в своей основной массе дремучее, многие из них и вовсе не слыхивали о подобном чуде, вот на это незнание я и рассчитывал. И на нашу скорость.

Ну и, пока была такая возможность, в который уже раз просматривал карту, подыскивая подходящую для наших целей точку. И, вроде бы как, нашёл таковую совсем недалеко от побережья. Точка эта находилась совсем неподалёку как от Саутенда, так и от Лондона, а ещё она была защищена с трёх сторон рекой, и подобраться к ней можно было лишь с одной стороны по единственной в тех местах дороге. И местность вокруг была малонаселённая, что уже было чудом в такой близости от расположенных неподалёку крупных городов.

И в том и в другом случае присутствовали как положительные, так и отрицательные стороны, перечислять которые у меня не было никакого желания. Главное, что точка эта подходила для наших планов почти стопроцентно. А ещё там не было никаких строений. Вот вообще не было, по крайней мере карта ничего о чём-то подобном не говорила. Конечно, реальность может запросто подкинуть нам неожиданный сюрприз, но, почему-то есть у меня такое предчувствие, что ничего сверхнеожиданного нас там не ждёт. Опять же побережье от облюбованного мною участка вроде бы как и рядом, и в то же время достаточно далеко, чтобы проскочить как можно незаметно посты береговой обороны.

А ещё городишко рядом с облюбованным мной местом по местным меркам довольно-таки большой. Не столица, конечно, но вполне ничего, и бензин мы там точно найдём. И до Лондона добраться можно как по суше, так и по воде, что вообще отлично для команды Зубатова.

А ещё, если верить той же карте, весь это ограниченный с трёх сторон рекой клочок суши был обработан. Это должны были быть поля, или я ничего в топографии не смыслю. Идеальное для приземления место — ровное и без камней, кустарников и деревьев. Что очень хорошо, особенно когда темнота на подходе.

Задумался — на этой равнине самолёт наш будет со всех сторон виден, торчать будет как тот тополь на Плющихе. Почему один тополь? Так и самолёт у меня всего один, никак не три, так что пусть будет так.

Ничего, откатим аппарат к камышам, в них и замаскируем. Наверняка ведь у реки не только камыш, но и какие-то деревья присутствуют. По крайней мере, я так думаю, всё-таки берег не поле, иначе и быть не может, не могли они там всю растительность на дровишки вырубить.

Решено, туда и пойду.

Стоило только принять окончательное решение, так и настроение улучшилось, и веселее дышать стало. И быстро наступающая ночь уже не казалась такой страшной. Сядем всё равно, нет у нас дороги назад.

Что мы и сделали. Всего три с небольшим часа лёту от французской столицы, а мы уже пытаемся умоститься на облюбованный мной кусочек английской суши. Ещё достаточно светло, чтобы мы смогли осмотреться по сторонам и к моей вящей радости не увидеть ни каких-либо огней поблизости, ни строений в этом речном аппендиксе.

Кружить над выбранным местом нельзя, не хочется привлекать к нам внимание шумом работающего мотора, поэтому на подходе смотрели во все иллюминаторы и окошки, таращили глаза в вечерний сумрак и перекрикивались между собой, докладывая об увиденном. Точнее, об отсутствии хоть чего-то, представляющего для нас опасность. Город-то вон он, по левому борту в десяти километрах от нас находится, куда тут кружить. И от побережья я подходил к этому месту низе́нько-низе́нько, шёл на минимально-безопасной высоте, которую сам же и определил на глазок. В общем, держался над верхушками деревьев и макушками столбов линий электропередач, чтобы нас никто не увидел, не заметил.

Сел сходу. Расстояние между береговой чертой и выбранным мной местом минимальное, всего-то около пяти километров, поэтому заход строил с моря, с прямой, так сказать. Даже Зубатову разрешил в этот момент находиться в кабине — ещё одна пара глаз сейчас будет явно нелишней, пусть наблюдает и подсказывает. На место его отправлю перед самым приземлением. А техсостав пусть в кабине за грузом присматривает, чтобы он в сторону от тряски не уехал. Решил перестраховаться, всё-таки посадка на неподготовленную грунтовую площадку сильно отличается от посадки на подготовленную.

Прибрал скорость, выпустил закрылки, проскочил тихонечко между каким-то огнями на берегу и вышел на посадочную прямую. Называть её глиссадой язык не поворачивался, это чёрт знает что, но только не привычная нам прямолинейная траектория. Болтаюсь туда-сюда, как бельё в проруби, кручу влево-вправо штурвал, работаю оборотами, удерживая самолёт в воздухе, и тяну туда, в ту самую облюбованную точку, где русло реки изгибается крутой петлёй.

Трудное это дело. И ответственность огромная. Это же нужно в кратчайший промежуток времени успеть осмотреть всю местность впереди по курсу, выбрать один единственный подходящий для приземления участок, направить в его сторону самолёт с таким расчётом, чтобы не уйти на повторный заход, а сесть сходу. В общем, принять правильное или как у нас говорят — грамотное решение. И нести полную ответственность за это своё решение. За пассажиров, за самолёт, ну и за себя любимого в конце-то концов.

А ещё нужно учитывать возможность взлёта с выбранного клочка земли по весу и мощности мотора, погоду, ветер, состояние и прочность грунта, близость дорог, наличие препятствий, рассчитывать окончание пробега после приземления около естественных укрытий. Перечислять все подобные факторы рука писать устанет, но примерное представление уже можно составить. И когда пилот принимает решение на совершение посадки или «на посадку», как принято говорить в нашей среде, то всё это он просчитывает автоматически благодаря наработанному опыту.

Луж на поле я не увидел, земля казалась сухой и крепкой, а ещё она была засажена, как оказалось, озимыми. И садиться на это поле было одно удовольствие. Можно сказать, что зря я так перестраховывался? Можно, но не нужно, профессионал меня отлично поймёт и полностью одобрит все мои действия. Ещё и пожурит, что можно было бы и усилить меры безопасности. Тут же как — лучше перебдеть, чем недобдеть. Так-то.

Снизился, выровнял самолёт, выдержал и по мере потери скорости подобрал штурвал. Мягко, очень мягко коснулся пневматиками сочных листьев, даже не коснулся, а как бы погладил их, прошуршал по стебелькам и так же мягко коснулся земли. Пассажиры самого момента касания и не заметили, испуганно загомонили, когда мы уже покатились по земле, когда крылья потеряли подъёмную силу и самолёт просел на стойках. Вот тогда-то нас и потрясло. Немного и несильно, говорю же, повезло нам с полем. С такой ровной площадки одно удовольствие работать. Крестьянину убыток, конечно, попортили мы посевы, но убыток, прямо скажем, невеликий, всего-то две узких колеи туда. А потом обратно. Ничего страшного.

Тормозить посреди поля не стал, опять же на грунтовке тормозить практически редко приходится. Как правило, сопротивление качению само останавливает самолёт при достаточной длине пробега. Как у нас. Так что спокойно покатились сразу до камышей, тут я прав оказался в своих догадках, там и остановились. Заглушил мотор, разрешил пассажирам покинуть самолёт и они, уж это-то мне было хорошо слышно, горохом посыпались наружу, грохоча подошвами по нижнему обрезу люка, не став дожидаться установки лесенки.

И первым делом в камыши кинулись, скрылись под невысокими округлыми шапками прибрежных ив, опустивших свои длинные руки плети до самой земли. Всё это я в окошко увидел. Дотерпели, бедняги.

Потом развернули самолёт носом в поле, закатили хвостом под те самые ивы, приподняв и отодвинув в сторону длинные плети ветвей, нарезали в стороне от нашей стоянки камыша и укрыли им кабину, чтобы не сверкала стёклами ночью под лунным или днём под солнечным светом.

Распределили дежурства, выставили караульного. Пока возились, окончательно стемнело, но суетившиеся с чехлами техники уже успели закончить свою работу и даже подсуетились, накрыли в грузовой кабине импровизированный стол при тусклом свете небольшого светильничка, точной копии нашей «Летучей мыши».

Тут я заторопился, загнал всех внутрь и закрыл за собой дверь, чтобы не приманивать комарьё и не привлекать неожиданно объявившимся в пустом поле светом каких-нибудь припозднившихся лодочников на реке. Наскоро утолили голод сухарями и консервами. Вода была своя, заранее прокипячённая и холодная, разогревать её времени не было, но и такая она хорошо пошла.

После короткого перекуса отошли с полковником в сторону и разложили на лавке карту. Оставшийся у стола народ только изредка косился в нашу сторону, но с вопросами не надоедал, сидел и неторопливо похрустывал сухарями, продолжал основательно и неторопливо добирать содержимое жестяных банок, звякал ложками по дну.

— И где мы находимся? — Сергей Васильевич прижал пальцами верхний край карты, чтобы она не сползала с лавки на пол, прищурился. Света явно не хватало.

Оглянулся, позвал Савельева:

— Второй светильник нам принесите.

Чиркнула зажигалка, колыхнулись тени на бортах.

— А вы не боитесь вот так в кабине огнём пользоваться? — обеспокоился полковник. — Бензин же кругом. И бочки ещё эти. А ну как полыхнёт, выскочить не успеем.

Ответил как есть:

— А куда денешься? Без света не обойтись, электрического освещения пока не провели, а огонь, — я взял в руки протянутую техником лампу, поставил её на скамью сбоку от карты. — Если осторожно, с соблюдением всех правил безопасности, а лампу зажигать на улице…

Тут я глянул на смутившегося техника, продолжающего держать в руке зажигалку, и он тут же убрал её в карман. А я договорил:

— Самолёт фанерный, щелей в обшивке фюзеляжа хватает. Значит и вентиляция хорошая. Бензином, чуете, не пахнет. Значит, пары не воспламенятся. И бочки у нас герметичные, — замолчал, давая полковнику время на осмысление сказанного, и, улыбнувшись, закончил. — Но вы совершенно правы, огонь в самолёте недопустим.

Услышавший мои слова Савельев, только что довольно меня слушающий, сразу поник и потянулся рукой к лампе.

— Оставь, — поморщился. — Куда мы сейчас без света. А вы заканчивайте там и лампу гасите. Спать пора.

— Так рано же, — тут же попытался возразить мне кто-то из команды Зубатова.

— Командир сказал спать, значит всем спать, — тут же поддержал меня полковник, обрывая возражения. — Завтра всех затемно подниму. Кто следующий по смене дежурить пойдёт, пусть с собой консервы прихватит, на улице Спиридовича поко́рмите. А то будет тут в кабине в темноте ложкой греметь, нам спать не давать.

И уже мне, кивая на карту:

— Так где мы находимся?

— Вот тут, — острым кончиком карандаша указал место.

— Это точно? — Зубатов склонился над картой, придвигая ближе к себе лампу.

— Точнее быть не может.

— До Лондона, получается, около полсотни вёрст? — Сергей Васильевич прикинул расстояние двумя пальцами.

— Семьдесят километров до окраин, — достал я линейку. — Но может быть и меньше. Город мог и разрастись.

— Мог, — согласился со мной Зубатов. — А до…

Он присмотрелся и по слогам прочитал:

— Саутенд-он-Си сколько?

— Десять, — взялся я за линейку. — Рядом.

Словно подтверждая мои слова, издалека донёсся отчётливо слышный паровозный гудок.

— Это что, железная дорога? — прислушался полковник. И улыбнулся. — Похоже, проблема с транспортом до столицы отпала сама собой. Благодарю вас, Николай Дмитриевич, всё что мне нужно, я узнал. А сейчас нам с вами и впрямь пора спать. Последние дни были весьма суматошными, пора бы и отдохнуть. Гасите свою лампу подальше от греха.