Заснул не сразу, помучился минут десять из-за назойливости Евгения Филипповича. Человек Зубатова крутился рядом со мной, лез с назойливыми вопросиками, из-за чего приходилось оставаться на ногах, и всё пытался заглянуть в лицо. А у самого в глубине глаз отчётливо рассмотрел некую гнилую хитринку. Этакий ускользающий взгляд, масляный. Вроде бы и смотришь такому в глаза, а никак взгляд не поймаешь, ускользает он в сторону, увиливает от зрительного контакта, словно скрывает что-то. Отвернёшься и тут же возникает ощущение липкой паутины, словно ядовитый паучок по лицу лапками перебирает, место выбирает, куда свои ядовитые жвалы запустить. Противно.

Подозрительный типус, от которого лучше держаться подальше. Не по причине непонятно откуда возникающей опаски, а чтобы не запачкаться, не влететь в эту паутину. И ещё — вот на кого полагаться не стоит от слова «совсем». И рассчитывать тоже. Этот точно себе на уме и с нами в одной упряжке будет ровно до тех пор, пока она, эта упряжка, будет тащить его вперёд.

Резко посылать его не стал, решил потерпеть. Не мой подчинённый, не мне и командовать. И ещё. Если Зубатов такого терпит рядом с собой, значит, тому есть причина. Полезный для сыска человек, так получается. Ну и зачем мне с ним ссорится? Тем более, я его вижу в первый и в последний раз. Надеюсь.

А чуть позже, когда я всё-таки сумел довольно-таки вежливо отделаться от этого назойливого внимания, и сам Сергей Васильевич подтвердил мои догадки. Жаль, что раньше не зашёл. Не пришлось бы мне тогда столько времени впустую потерять.

Сыскарь зашёл практически сразу же после ухода своего подчинённого, даже дверь не успела за первым захлопнуться. Плотно притворил створку, мягкими неслышными шагами приблизился ко мне и без всяких словесных прелюдий тихо проговорил:

— Я бы вам настоятельно рекомендовал не откровенничать с «инженером», — и тут же пояснил, видя моё недоумение. — Это у Евгения Филипповича прозвище такое. Для посвящённых.

— Оу, похоже, отныне и я приобщился к вашему славному племени, — кривился в некоем подобии улыбки. — Уже и посвящённым считаете. Благодарю за столь лестное доверие.

— Зря вы ехидничаете, Николай Дмитриевич, — произнёс с явной укоризной в голосе Зубатов. Ещё и головой в довесок покачал, усиливая эффект от своих слов. После коротенькой паузы, в течение которой продолжал пристально смотреть мне в глаза, проговорил, серьёзно и предостерегающе. — Настоятельно прошу серьёзнее отнестись к моим словам. И считайте это дружеским предостережением.

— Получается, вы и сами опасаетесь своего подчинённого? — удивление от услышанного даже не стал скрывать.

— Я вам сейчас одну деталь раскрою, — лицо Сергея Васильевича от этих моих слов скривилось, словно он лимон раскусил. Но глаз в сторону он так и не отвёл. — И очень при этом надеюсь, что дальше вас она никуда не уйдёт.

Сыскарь не сводил с меня пристального взгляда, и мне пришлось кивнуть ему, как бы подтверждая эту нашу с ним договорённость не болтать.

Лицо моего собеседника тут же разгладилось и он, оглянувшись на своих подчинённых, договорил:

— У Азефа денежное содержание вровень с моим… — и замолчал, давая мне время проникнуться сказанным. Потом тихонько и многозначительно цокнул языком, как бы придавая тем самым дополнительный вес своим словам, дёрнул левым краем губ, густые и пышные усы при этом смешно встопорщились, превратившись на секунду в подобие сапожной щётки, и веско договорил. — А я всё-таки начальник сыскной полиции. То-то. Вот и думайте.

— У кого? — непроизвольно переспросил. Слишком ошарашен был услышанным.

Только что озвученная Зубатовым фамилия своего хитрого подчинённого была довольно известной в моём мире. Всех подробностей его богатой биографии я так сходу не припомню, но мне это и не нужно. Что он из себя представляет, я хорошо знаю. Понятно теперь, почему именно так моё подсознание на него отреагировало. Работает чуйка.

Похоже, Зубатов и сам что-то этакое подозревает, иначе не подходил бы ко мне с подобными предупреждениями.

Сейчас продолжать этот разговор не стану, нужно на предстоящем перелёте сосредоточиться, отдохнуть, в конце-то концов, но при случае обязательно продолжу. Если есть возможность что-то поправить, то сделать это нужно обязательно.

И ещё одно — с какой такой стати он мне, в общем-то, незнакомому ему и совершенно постороннему для его службы человеку, такие секреты выдаёт? Подумать нужно.

— У Азефа, — повторил Сергей Васильевич и в свою очередь спросил, ощутимо насторожившись. — Вам что, знакома эта фамилия?

— Слышал где-то, — отделался неопределённым ответом и поспешил выпроводить гостя за дверь, пока он не поинтересовался, где это я мог такую фамилию слышать?

Закрыл дверь, постоял секунду, словно привыкая к тишине и одиночеству. А ведь я уверен, что разговор этот обязательно продолжится. Зубатов не забудет моей странной реакции на произнесённую им фамилию своего подчинённого и обязательно попробует разобраться в её причинах. Наверняка потом будет выспрашивать, но это будет потом. Да и будет ли?

Впрочем, я и не против подобного разбирательства. Поговорить будет нужно, но позже, когда в голове сумбур успокоится… А ещё я подумаю, нужно ли мне свои знания раскрывать? И если раскрою, то как их смогу объяснить? Вот же влип!

* * *

— И вы сможете поднять этот аппарат в воздух? — с явственно различимой опаской в голосе поинтересовался Сергей Васильевич, с трудом протискиваясь между грязными, пришвартованными к бортам бочками, и стараясь при этом не запачкать одежду. — Не многовато ли будет груза?

— Главное взлететь, а на землю мы, если что, всегда спланировать сумеем, — отшутился.

По затихшим за спиной шагам понял, что идущий вслед за мной Зубатов резко остановился. Замерла вслед за ним и вся его команда, притихла настороженно. И что опять случилось?

Развернулся, оглядел испуганных пассажиров, хмыкнул. Про себя, конечно. Вот вроде бы взрослые люди, прошедшие и Крым, и Рым… В общем, много что прошедшие. А простых авиационных шуток не понимают. Придётся объяснять теперь.

— Шутка такая, лётная, — улыбнулся побледневшим парням.

— Шутка, значит, — Сергей Васильевич пришёл в себя первым. — Вы, Николай Дмитриевич, такими шуточками не бросайтесь, не забывайте, что мы, в отличие от вас, люди приземлённые. По земле, так сказать, ходим, в небо первый раз поднимаемся. А это, не побоюсь признаться, несколько страшновато. Так что я настоятельно попрошу вас ТАК больше не шутить. Договорились?

— Конечно, — ещё раз улыбнулся и постарался успокоить эту команду. — Вы зря так волнуетесь, летать на самолёте совсем не страшно. И уверяю, первый страх скоро пройдёт и вам даже понравится ощущение полёта. Поэтому занимайте места возле иллюминаторов и наблюдайте за процессом в своё удовольствие. Земля сверху, поверьте, удивительно интересное зрелище.

— Да, ещё одно. Если у кого-то при снижении заложит уши, то продуйте их вот так, — показал, как именно нужно это делать и постарался никак не реагировать, когда абсолютно все пассажиры принялись повторять только что показанное мной действие. Очень уж потешно выглядели эти красные от излишнего усердия физиономии в тусклом свете аварийного освещения кабины.

Вскарабкавшийся по лесенке грузового люка Савельев даже замер в проёме от открывшейся ему картинки, но тут же отмер, увидев мои страшные глаза. Сообразил, тут же задавил на корню зарождающуюся весёлую усмешку, сделал нейтральное выражение лица и протиснулся вперёд к кабине экипажа, ловко и привычно лавируя между красными от натуги парнями. Правда, при этом опустил глаза в пол и старательно избегал смотреть на них.

— Достаточно, — остановил тренировочный процесс, и пассажиры шумно выдохнули.

— Николай Дмитриевич, — обратился ко мне молодой человек, указательным пальцем осторожно поправляющий свои щегольские усики. — Разрешите вопрос?

— Конечно, — кивнул. Пусть Зубатов мне и представил каждого из них, но всех я по именам, увы, не запомнил. — Спрашивайте.

— Так ночь же, — кивнул он на иллюминатор. — Что мы там увидим?

— Небо ясное, луна полная и яркая, прогноз погоды по маршруту благоприятный, так что рассмотреть можно многое. И светает уже рано. Но можете и подремать, — указал на откинутые скамьи для пассажиров в самом начале грузовой кабины. — Надеюсь, что разберётесь.

Чтобы не увязнуть в ответах-вопросах, развернулся и ушёл на рабочее место. По времени уже и взлетать пора. Не забыл достать и разложить на правой горизонтальной панели карту, химический карандаш и планшет для записей. Для расчётов, правда, ничего нет, но все расчёты, спасибо старой школе, пока в уме делаю.

Пошевелил пальцами в перчатках, чтобы сели нормально и плотно, натянул поглубже шлем, влез в подвесную, и только потом застегнул замок привязных ремней. Все действия многократно отработанные, вошедшие в неистребимую ничем привычку, автоматически выполняемые. Подвесную, конечно, можно было и не надевать, ведь пассажиры в кабине без парашютов, но говорю же, привычка. И менять её не нужно, а избавляться тем более.

Запустил и прогрел мотор, убедился в работоспособности всех систем и приборов, проверил работу рулей, после чего дал отмашку механику убрать колодки. Придерживая тормоза подождал, пока он выполнит команду и вскарабкается в кабину. Мощный мотор наряду с грамотно спроектированным по тяговым усилиям пропеллером даже на малом газу неудержимо тянули машину вперёд, так что пришлось придавить педали для удержания её на стоянке. Да, до винта с изменяемым шагом мне ещё далеко, тягу регулирую оборотами, но и подобный результат уже значительно опережает все известные технологии нынешнего времени. Так что пока иду впереди планеты всей, и это радует.

Сначала отчётливо услышал стук брошенных на пол колодок(голову после полёта механику за такое оторву), потом через рокот мотора сумел расслышать или, скорее, почувствовать пятой точкой дробный перестук ступенек затаскиваемой в кабину лесенки(по нижнему обрезу дверного проёма волоком тянут, черти), а в завершение и резкое снижение шума работающего мотора оповестили о закрывшейся двери. А был бы наддув в кабину, то ещё и уши бы заложило при этом. Но, как говорится, если бы да кабы…

А ещё уверен, что ни в коем случае нельзя сразу все идеи из моего мира здесь воплощать. Ни к чему хорошему это не приведёт, общество само должно пройти все этапы своего развития и выйти на новый уровень. И это я не только про техническую отрасль говорю, моральный аспект как бы не важнее будет.

Но это дело такое, мораль и личные амбиции отдельных облечённых властью или общественным влиянием граждан как бы и у нас не ушли далеко вперёд. Так, что-то я под гул мотора расфилософствовался не по делу, а подобное до добра не доводит. Мне задание выполнить нужно и, главное, обратно вернуться целым и невредимым, а я тут на посторонние темы отвлекаюсь, о высоком мыслю.

Так, где там мой техник с докладом? Задерживается, долго колодки со стремянкой швартует. Наверное, отвлёкся ещё на что-то. Или на кого-то. Пассажиры остановили, вопросами одолели? Скорее всего. Ничего, несколько секунд большой роли не сыграют, а людей успокоить нужно. Сейчас объявится.

Спустя несколько секунд в кабину заглянул Савельев и кивнул мне:

— Командир, можно выруливать! — и пристроился тут же, у дверного проёма, на откидной скамеечке. И даже ноги вперёд вытянул, как бы перегораживая ими вход.

— Поехали! — плавным движением руки толкнул вперёд рычаг управления оборотами мотора.

Застоявшийся тяжёлый самолёт и не подумал трогаться с места, колёса продавили грунт и из образовавшихся под пневматиками ям выбираться отказался.

А я-то тут про мощный мотор и технологии мысли катаю, тормоза тискаю, а можно было и не тискать, никуда бы аппарат не делся. Но тут дело такое, делся бы он или не делся, а положено перед уборкой колодок тормоза зажимать и всё, не мы это придумали, не нам и менять. Потому что — Инструкция! А любая Инструкция, как говорится, пишется… Чем? Кровью.

Вот так забудешь в один «прекрасный» момент колодки обжать, и при уборке колодок покатится самолёт, и придавит замешкавшегося по какой-то причине техника. Не может такого быть? Может. Ещё и не такое бывает. Поэтому и выруливать со стоянки, а, значит, и тормоза отпускать можно только после поданного механиком разрешения на руление. Или наземным техником. Или как сейчас, после доклада того же техника о готовности к рулению мне лично в пилотской кабине. Потому-то и слушал я звуки брошенных на пол колодок, грохот затаскиваемой в самолёт лестницы, и ждал обязательного в таких случаях доклада.

Подождал пару мгновений — нет, никак не желает аппарат трогаться с места. Поэтому пришлось ещё немного добавить оборотов и буквально выпрыгивать из образовавшейся естественной ловушки. Мягкий тут грунт, вот он и проседает под весом.

Авиабаза только начинает строиться, никакой аэродромной службы пока и в помине нет, поэтому ни полосы как таковой, ни должной подсветки рулёжки и самой полосы пока нет. Некому всеми этими делами заниматься, нет персонала, хорошо хоть какие-то строители появились. Но благодаря присутствию великого князя и с проблемой подсветки полосы для разбега мы справились, надавили на крепостное начальство его именем. Прожекторы выбить не получилось, не было их, а вот привлечь и расставить несколько грузовиков в нужных мне местах удалось. Теперь в свете автомобильных фар хорошо были заметны красные и белые флажки, ограничивающие полосу и рулёжную дорожку.

Перед выруливанием на старт прибрал обороты до малого газа, по инерции выкатился и развернулся носом по полосе, сбрасывая скорость на грунтовке практически до минимума. Но всё равно плавно придавил обе педали тормоза, а то так можно далеко укатиться. А мне сейчас каждый метр полосы важен, самолёт основательно загружен, взлётный вес максимальный и даже более того, потому-то я и развернулся в самом торце нашей очищенной от травы и кустарника полосы.

Аппарат остановился, едва заметно качнулся, тяжело клюнул носом, словно поклон уважительный отвесил. Прислушался к работе двигателя, выпустил закрылки и выкрутил триммер руля высоты. Вжал в ограничители тормозные педали, толкнул вперёд рычаг управления оборотами двигателя.

— Ну что? — раздался над правым ухом громкий голос. — Скоро в небо поднимемся?

Вздрогнул от неожиданности. Оглянулся — Зубатов собственной персоной. А ведь сам виноват, не проинструктировал пассажиров перед полётом, не довёл до них запрет на посещение пилотской кабины. Впредь умнее буду, а пока:

— Сергей Васильевич, прошу вас вернуться на своё место.

И взглядом надавил на мелькнувшего за спиной Зубатова Савельева — почему просмотрел, почему пропустил? Устроил, понимаешь, проходной двор!

В ответ вскочивший на ноги техник состроил виноватую физиономию, мол, зазевался и просмотрел. Зато тут же исправился, утянул нарушителя за руку из кабины. И даже лёгкую фанерную дверку за собой прикрыл. А сыскарь молодец, противиться и качать права не стал, позволил себя увести. Надеюсь, подобного больше не повторится, можно взлетать…

Ещё раз пробежался взглядом по приборам, одновременно прислушиваясь к звуку вышедшего на взлётный режим движка, проверил показания приборов, удостоверился, что стрелка высотомера находится на нуле, отпустил тормоза.

Аппарат нехотя стронулся с места, покатился вперёд, разгоняясь и набирая скорость. Медленно, потому что грунт слишком рыхлый. Больше песка, а он вязкий, тормозит колёса, зараза такая.

Ну да ничего, главное — скорость растёт. А полоса у нас дли-инная. Точнее, кусок берега с выкошенной травой и выкорчеванным кустарником. Со стороны глянешь, вроде бы ровно, а начнёшь вот так разбегаться и каждую неровность своей… На своём позвоночнике прочувствуешь! Трясёт неимоверно, зубы приходится сжимать, чтобы не лязгали. Представляю, какой за нами пыльный шлейф тянется.

Старательно выдерживаю направление, качусь между флажками, словно волк на загонной охоте. За флажки нельзя!

В первый момент даже тормозами пришлось поработать, слишком уж с курса сбиваться начали. И ведь ветра нет, а всё равно вбок уходить начали. Вернулся на воображаемую осевую линию, выровнял самолёт по полосе, а там и руль направления заработал.

Вот уже и море впереди показалось. Точнее, лунная дорожка засветилась. Волна мелкая, не волна, а рябь и дорожка на этой ряби живым серебром переливается, к себе так и манит. Половину дистанции пробежали.

Дальше — лучше. Растёт скорость! И тряска уменьшилась, из зубодробительной превратилась в мелкую вибрацию. Крыльями на каждой кочке не взмахиваем, почуяли они опору, крылья-то, уцепились за воздух, приподняли самолёт. И мотор зарычал обрадованно, легче ему стало, сопротивление качению уменьшилось. Ну а то, что набегающий воздушный поток уплотнился, так и что? Родная, можно сказать, для самолёта среда, а в родной среде и воздушный поток помощник. С каждый пройденным десятком метров самолёт увереннее себя чувствует, да и я уже не отсчитываю в уме эти метры, не бросаю быстрые взгляды на приближающийся берег.

— Успеем? — тревожный громкий шёпот за спиной перебивает рёв мотора.

Снова Зубатов!

Самолёт разбегается устойчиво, рулей слушается хорошо, поэтому позволяю себе на мгновение отвлечься. Слегка поворачиваю голову вправо, кошусь взглядом — стоит в дверном проёме. Ну хоть вперёд не лезет и то хорошо. Почему бы не успокоить человека?

— Конечно, успеем, — смотрю вперёд и громко шучу. — Главное, взлететь, а уж спланировать мы, если что, всяко сумеем.

— Что если что⁈ — с тревогой в голосе восклицает Сергей Васильевич. — Это вы о чём?

Но отвечать нет времени, самолёт, наконец-то, отрывается от земли. Нехотя, словно через силу, приподнимается на крыльях, покачивается, тут мне приходится поработать штурвалом, парируя возникающие крены и удерживая машину по горизонту, и зависает. Шасси несколько раз касаются земли, словно машина раздумывает над своим дальнейшим шагом — взлетать или нет? Приходится легонько поддёрнуть её, подтолкнуть к правильному решению и она слушается, подчиняется моей воле.

Летим на высоте около полуметра над землёй, разгоняемся. Скорость растёт, растёт и подъёмная сила — самолёт становится более устойчивым, не заваливается на крыло, легче управляется. Штурвал уже не болтается в руках, а педали вообще можно оставить в покое. Пока.

Всё, взлетели. С ростом скорости убираю возросшие усилия на штурвале триммером, ещё немного разгонимся, наберём высоту, и можно будет поэтапно убирать закрылки…