В работе артели многое изменилось. Григорий то и дело задерживался на ярусе, где работала Полина. Стенопись в барабане без опытного глаза бригадира явно не ладилась. То и дело храм гулко транслировал голоса озабоченных «небожителей»: «Григорий Борисович, вы скоро?»

— Что за люди? — улыбался Гриша, театрально вздыхая. — Иду, иду!

Полина в общении с Григорием хранила холодное каменно-металлическое спокойствие. Если руки начинали дрожать, она сжимала пальцы в кулачки и прятала руки за спиной, моля Бога о том, чтобы Григорий Борисович не заметил неправильного жеста. «В храме руки за спиной держать не принято», — как-то услышала она на одном из артельных собраний. «Почему?» — помнится, спросила она. «Эта традиция существует с древних времен, — ответил Григорий. — А вдруг ты за спиной держишь камень?»

Порой Полина, не одолев волнения, комкала речь внезапным нервическим смехом. В такие минуты она старалась укрыться в дальнем углу яруса и там, прислонясь лбом к прохладной стене храма, успокоиться. Но самые ужасные мучения Полина испытывала от собственных мыслей. Девушка надумала, что товарищи по артели втайне смеются над ней, ведь их странные отношения с Григорием всем известны.

Именно над ней, потому что смеяться над «бригадным генералом» невозможно по определению.

На самом деле все обстояло совершенно иначе. Иконописцы любили своего командора и с дружеской симпатией относились к Полине, почитая ее за ласточку, залетевшую на артельный огонек. Увы, глаза смущенной девушки видели по-другому. В переглядах ребят она различала злорадство и кичливую ревность по отношению к руководителю. «Они мне не простят!» — думала Полина и мучительно искала выход из создавшейся ситуации.

В один из вечеров, обдумывая свою незавидную участь, Полина приняла единственно правильное решение: надо бежать в Москву. Григорий Борисович, понятное дело, не отпустит, значит, надо бежать тайно! Утром следующего дня перед выходом на молитву она собрала вещи в походный рюкзачок, прибрала в комнате и написала записку вежливости, в которой благодарила всех за дни, проведенные в станице, а главное, в храме. Ссылаясь на неотложные обстоятельства, девушка просила простить ей столь поспешное бегство. «Разве бывает непоспешное бегство?» — грустно усмехнулась она, дописывая фразу. Но исправлять не стала.

Время близилось к обеду. Григорий чуть раньше остальных стал спускаться с верхних лесов. На ярусе, где Полина выкрашивала намеченный орнамент, он задержался. «Где она?» — удивился Гриша, оглядывая ярус сквозь контражур осветительных приборов. На выходе из храма ему встретился сторож Кузьма.

— Борисыч, чавой-та твоя Полинка с вещичками подалась? Обидел, поди?

— Что значит «подалась»? — переспросил Гриша.

— А то и значит. Гляжу, выбегает девонька из храма и к себе в домик направляется. Удивился я, что за поспешность такая, может, случилось чаво. Смотрю: бежит она прям к воротцам. Рюкзачок за спиной так и подпрыгивает. Ух ты, думаю, не любо дело такое, ох, не любо! Я вслед. Автобус, как на грех, подъезжает. Минуты не прошло, он уж и отъезжает. А в окошке ейном ласточка наша сидит, головку опустила, не повернется. Я кричу водиле, машу рукой, чтоб не перся прочь, — куды там! Унесся быстрее ветра толстозадый. Как подговорили…

Кузьма перевел дух и уставился на Григория.

— Давно уехала?

— Часа с полтора, поди.

— Что молчал?

— Так ведь, — запнулся Кузьма, — откуда ж мне знать? Ты вот что мне скажи…

— Погодь! — Григорий с минуту молчал, потом встрепенулся: — Отцу скажешь: прощенья прошу. Отворяй ворота!