Гриша подошел к Полине и, комкая в руках командирский берет, в молчании остановился.

— Вы хотели что-то сказать? — девушка сделала шаг в сторону. — По работе?

— Полина, простите, можно я буду «на вы», мне так проще.

— В храме вы обращались ко мне «на ты».

— Ну, это там, — смутился Григорий, — сейчас другое дело. Вы меня простите, я плохо разговариваю с девушками не по работе. Просто сегодня после нашего с вами рисования произошло что-то непонятное. Короче, кажется, я в вас влюбился, Полина… Не смейтесь, ради Бога. Я бы никогда этого не сказал, если б мог с собой справиться. Такие дела.

Слова Гришиного признания произвели на девушку неприятное впечатление. Она предполагала услышать что угодно, но только не это. От смущения и духоты южного дня Полина готова была упасть в обморок. Что она могла ответить влюбленному генералу, человеку, на которого привыкла смотреть как на персонаж божественной иконографии? Принять сердцем вот так запросто «нетварное» признание в любви было выше ее сил.

— Григорий Борисович, что вы такое говорите! Оставьте сейчас же! Не обижайте меня и сами не обижайтесь, пожалуйста…

Полина неловко повернулась и торопливыми шажками засеменила в глубину церковного участка. Дорожка вела в приходской домик, где настоятель выделил ей маленькую отдельную комнату. Прикрыв дверь, она упала на кровать и… зарыдала, пытаясь сбросить с себя колкое ощущение обиды. Полина была разгневана любовной выходкой бригадира. Почему он оказался таким безжалостным и неучтивым? Как посмел перекладывать на нее внезапное, не проверенное временем чувство, каприз начальника? Или он не понимает, как трудно ей, артельной песчинке, возражать ему! В нем что, совсем нет жалости?!

До позднего вечера Григорий бродил по засыпающей станице. Россыпь небесных светил сопровождала его и к полуночи вывела на задворки. Гриша шел, не разбирая дороги, и вскоре оказался на дне заброшенной балки, поросшей полутораметровой крапивой. Лунный свет играл в зарослях Urtica dioica, рассыпая по верхушкам стеблей дивные серебряные блики. Не обращая внимания на боль от жгучих прикосновений, Гриша пошел напролом, тысячекратно повторяя: «Какой же я дурак!..»

К церковным воротам Григорий подошел во втором часу ночи. Открыл калитку, остановился. Неподалеку за маленьким одностворчатым окошком спала Полина. Григорию стало не по себе, он сдвинул брови.

— Эй, Григ, ты ж десантура, ешкин корень! — в памяти вспыхнул один из горячих афганских эпизодов. — Сопли подобрал — и в строй!

— Есть в строй! — ответил Григорий на призыв воспоминания и, минуя расположение «противника», выдвинулся в отведенный лично для него гостиный уголок.