Прошел год. Зима выдалась сырая и ветреная. Я застудил спину и, несмотря на первое весеннее солнце, продолжил вести домашний образ жизни. Тая превратила кабинет в больничную палату и стала исправной сестрой милосердия, в меру сил потакая моим житейским прихотям. В самом деле, не могу же я весь день валяться в постели и ни разу не пройтись вдоль моря, не выпить мохито в прибрежном ресторанчике и не заглянуть в лавку к старьевщику!

Да простит читатель мою хроническую забывчивость. Увлеченный написанием книги, я попросту «не заметил», как Тая вышла замуж и через год родила мне правнучку Катрин. Именовали родившуюся девочку молодые самостоятельно, не посоветовавшись со мной.

Когда же по окончании очередной главы я обратил на это внимание и выразил неудовольствие, Тая обняла меня и сказала:

— Дед, это имя мы преподнесли тебе в подарок! Ты пиши, сейчас это самое главное!

И я писал, думал, снова писал. Перечитывал, исправлял и вновь переписывал, с равнодушием наблюдая, как время вступает в свои имущественные права. «Да, надо бороться!» — бубнил я, охая и повисая на трости при очередном простреле в коленях или приступе невралгии.

В апреле дело пошло на поправку. Я повеселел и самостоятельно, без помощи Таи поднимался в обеденную залу или совершал небольшие прогулки до портовой набережной и обратно. К маю выздоровел окончательно, но увеличивать нагрузки по лености возраста не спешил.

В один из дней Тая обратилась ко мне:

— Дед, ты себя запускаешь. Я купила абонемент в бассейн с подогретой морской водой. Как раз для тебя.

Она передала мне маленькую синюю карточку, на которой значилось TALASIA bопо piscinas. Я повертел карточку в руке и спросил:

— Когда?

— А когда хочешь. Знаешь, дед, иди прямо сейчас!

— А что, и пойду, пожалуй! — усмехнулся я.

* * *

Почтенный человек моего возраста никогда ничего не делает сразу. Нажитая мудрость побуждает его перед началом всякого действия анализировать многие обстоятельства, которые обычно скрыты от близорукой молодости. Он не гонится за новизной. Новое для него — это, как правило, вариация на тему известного, старого. Настоящее новое для великовозрастного чудака — ярчайшая редкость.

Старик консервативен. Он знает, что не успеет в оставшееся время вжиться в незнакомое событие, и оттого к новизне относится как к театральному действию, удобно располагаясь в ложе для почетного зрителя. На предложение снизойти до фарса и поиграть на сцене вместе с молодыми комедиантами он отвечает вежливым отказом.

И еще. Человек моего возраста с интересом наблюдает сверкающий сиюминутный мир, но видит в нем только то прошлое, в котором случились главные события его жизни. Поэтому лишь на третий день я отправился греть кости в бассейн с теплой морской водой, выстроенный на краю города, недалеко от набережной Сан-Педро.

Выполнив согласно условиям абонемента водные и массажные процедуры, я вышел в длинный извилистый коридор и, шаркая, как старая заезженная пластинка, поплелся к выходу. Нарастающее с каждым шагом волнение в груди вынудило остановиться. «Перекупался», — решил я, задыхаясь и пальпируя отяжелевшую сердечную мышцу. Коридор был пуст. Из зала ресепшена над узорчатыми кафелинками пола струилась, как сквознячок, негромкая беспорядочная музыка. «Никого рядом, это плохо…» — подумал я и обернулся в надежде заручиться помощью на случай непредвиденного обстоятельства. Футах в двадцати привиделся паренек лет шестнадцати. Моя оглядка повергла его в смущение. Не завершив шага, он замер с поднятой ногой, изобразив на лице гримасу случайного попутчика. Кривлянье парня вызвало во мне неприятное бесчувственное возбуждение. «Еще один Шерлок! — ухмыльнулся я, рассекая благие мысли. — Вздумал играть со мной в сыскные игры — экая безделица!»

«Роковая безделица!» — аукнулся голос из глубины коридора. И тотчас каскад ассоциативных видений заполнил сознание: шелест парусов Viejo dueno, кэп, Сандро… Я ощутил, как мое тело, немощное и обремененное спазмой сердца, наполняется силами и взывает к продолжению жизни. Вот оно что! Старому негоднику, бесславно отжившему свой век, потребовалась еще одна жертва во имя задуманного им спектакля на водах. И в совершители жертвоприношения он определил меня, недавнюю и весьма успешную жертву его негодных обстоятельств…

«Нет! — вскипел я, сбрасывая с сутулых плеч пленительный покров юности. — Почтенный Огюст Родригес Гарсиа — не прежний безликий замарашка, задвинутый на сыске. Опыт любви привел в порядок его мозги. Безбашенной системы ценностей больше не существует!»

Я говорил правду. Наивные рассуждения молодости канули в Лету. Если раньше мне казалось: чуть больше терпения, сил, везения — и зло не устоит перед напором добра, то с годами мне открылась истинная природа падшего человеческого состояния: зло безлико и, значит, непредсказуемо. Сколько раз моя рука поднималась над схваткой в знак близкой победы, но, сраженная случайной пулей, падала ниц. Вот и теперь. Очарованный мистическим триллером спектакля на водах, я вглядывался в неловкие движения парня и вроде бы желал отмахнуться от предложенной реинкарнации, обнять юного Холмса и просить его посильной помощи. И в то же время, вопреки собственной воле, готовился к атаке с расчетливой внимательностью хищника. Ощутив себя владельцем ситуации, я равнодушно, по-бычьи — баста! — подцепил жертву на буксир и повел к пристани.

Мы подошли к причальной стенке. Над акваторией бухты образовалось знакомое облачко. Viejo dueno, стремительная, как барышня, о которой вспомнил хозяин, вынырнула из вод и с усердием назначенной фаворитки пришвартовалась к ближайшему кнехту. Команда в полном составе: капитан, рыжий верзила Васса, долговязый Филипп, Грегор — сошла на берег и застыла передо мной в парадном построении. Выглядели морские головорезы точно так, как шестьдесят лет назад. Время не имело над ними власти.

— Господин Огюст, прошу на борт! — произнес капитан с придыханием, говорящим о важности происходящего события.

Я перешел на палубу.

— А ты что? — обратился кэп к пареньку, следовавшему за мной.

Парень занес ногу, размышляя, как бы половчее перепрыгнуть швартовый канат. Вдруг беспечная решительность юного сыщика отрезвила меня. Перед глазами, как дымок сигареты, поплыли печальные лица Катрин, дона Гомеса, донны Риарио, Мари, Альберто…

Кэп скрипнул каблуками.

— Хозяин, прикажете подать вам ужин?

— Простите, капитан, — ответил я и взмахом руки остановил акробатический этюд незадачливого Холмса. — Стой, парень. Тебе не следует плыть с нами. Возвращайся.

— Господин Огюст! — воскликнул кэп. — Так нельзя! Вы погубите себя и нас!

— Успокойтесь, дружище, — ответил я, сдерживая подступивший к горлу ком внутренней печали, — за свою жизнь мы должны отвечать сами. Распорядитесь к отплытию.

Капитан ничего не ответил. Пряча глаза в поднятый воротник кителя, он перешел на палубу и гаркнул: «Отдать паруса!» Вахтенный Грегор скрутил швартовы, и Viejo dueno, как девица, которую погнали со двора, приплескивая ватерлинию, будто смахивая слезинки со рдеющих ланит, поспешила в открытое море.

Команда, взволнованная моим решением, постепенно возвращалась в спокойное расположение духа. Я спросил судовой бинокль и принялся рассматривать исчезающие очертания берега. Вскоре я увидел то, отчего мое остывающее сердце забилось легко и радостно: над причальной стенкой футах в пяти друг от друга колыхались на ветру две былинки — моя несравненная правнучка Катрин (дочь Таи) и паренек, которому только что я сохранил право жить собственной жизнью.