— Ну что, приятель, хана чистописанию? — хмыкнул Венедикт Аристов, разглядывая в зеркале интеллигентного, небрежно одетого мужчину лет тридцати.
— Отчего ж хана? — ухмыльнулся в ответ зазеркальный визави. — Хана — это строительный котлован для твоего будущего многоэтажного Анаха. Прими житейский раздрай как насильственный обморок ума перед очередным марш-броском в вечность!
— Мудрено говоришь. Может, лучше сойти с ума и посвятить остаток лет натуральной биологии?
— Э-э нет, батенька! — рассмеялось отражение. — Нам велено жить с умом! Есть такая обязанность перед человечеством.
— Обязанность? — Венедикт усмехнулся. — Нет у меня никаких обязанностей. Дарвин прав: все в мире — лишь способ выживания!
— Н-да, — возмутилось отражение, — хорош иконописец! Дарвин, может, и прав. Но, надеюсь, ты понимаешь, что разумное начало не конструируется из биологических процедур?
— Это еще почему? — Венедикту вдруг захотелось позлить собеседника. — Гусеница сворачивается в кокон, из которого вылетает… бабочка. Может, и с интеллектом происходит то же самое — рождается чудесным образом из накопившегося количества бессознательного? И человеку ничего не остается, как придумать Бога, чтобы хоть как-то объяснить преображение материи в мысль?
Зазеркальный Аристов не различил в словах Венедикта подвоха. Отражения не владеют диалектикой и не способны обнаружить движение мысли.
— Наш спор не имеет смысла, — ответил Зазер, — мы смотрим в одну сторону, но с противоположных точек зрения.
— Это как? — Венедикт замер.
— А так. Ты готовишься к подъему на вершину, с которой я уже спустился. Значит, у тебя вершина впереди, а у меня — позади! Это понятно?
Диалог Аристовых прервал звонок в дверь.
— Иду-иду! — Венедикт первым поспешил в прихожую.
Выходя из комнаты, он оглянулся и с улыбкой заметил, что зазеркальный визави оглядывается и улыбается ему навстречу. Припомнился Гераклит, созерцающий гармонию мира в единстве противоположностей. «Будет о чем поговорить!» — одновременно подумали собеседники, расходясь по половинкам Гераклитова единства.