Будто нарочно судьба бросала Петра то в лёд, то в пламень, то в горечь поражения, то в безумную радость победы. От Нарвской конфузии прошло короткое время, а уже шведский флот под Архангельском крепко получил по носу. Семь шведских кораблей, прикрывшись обманно английскими и голландскими флагами, коварно подошли вплотную к русским берегам и начали обстрел укреплений, но даже несмотря на неожиданность получили весьма ощутимый ответ: им пришлось уйти восвояси, потеряв два корабля. Некоторое время спустя корпус Шереметева недалеко от Дерпта окружил семитысячный корпус Шлиппенбаха и полностью разгромил его. Почти половина шведов полегли на поле битвы. Пётр наградил Шереметева только что учреждённым высшим орденом России – орденом Андрея Первозванного и чином генерал-фельдмаршала. Воодушевлённый Борис Петрович, как злой рок, уже через несколько месяцев настиг того же Шлиппенбаха с его обновлённым и перевооружённым корпусом и – снова победа! Потери шведов – пять тысяч человек убитыми, триста – пленными, а к тому ещё – вся артиллерия корпуса! Это была полная расплата за поражение русских войск под Нарвой.

Пётр почти всё время находился тогда в Ингрии. Постепенно шведов удалось вытеснить почти отовсюду. Вскоре удалось расколоть крепкий Орешек – русскую крепость у истоков Невы, переименованную шведами в Нотебург. Четырнадцать полков пехоты окружили крепость со всех сторон и не оставили противнику никаких шансов на спасение. Две недели русская артиллерия долбила толстенные крепостные стены, после чего русские полки пошли на штурм. Это была беспрерывная атака в течение всего дня. Внутри этого сражения были за это время маленькие победы и поражения, успехи и неуспехи, но всё же богиня победы осенила своими знамёнами русских. Была захвачена крепость, стоявшая перед входом в большие озёра, это был настоящий ключ к возвращению всех этих когда-то русских земель, по прихоти истории ставших называться Ингрией.

При известии о капитуляции Пётр торжествующе оглянулся на окружение, засмеялся:

– Правда, что зело жёсток сей орех был, однако, слава Богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно своё дело исправила.

Впрочем, хотя царь немедленно крепость и поселение собирался переименовать, чтобы уже ничто не напоминало о временных хозяевах, к русским названиям всё же не вернулся. Генерал-фельдмаршал Шереметев был весьма удивлён данным Петром новым названием – Шлиссельбург, то есть Ключ-город. Ему казалось, что надо бы закрепить во всех головах, что эти земли – русские исконно, а посему название Орешек было бы весьма кстати. Но царь есть царь. Было сделано по его повелению.

Орешек продолжил полосу побед в этой схватке двух государств, двух правителей – Петра и Карла XII. Но это была победа сухопутных русских сил, уже почувствовавших силу организованности и военной науки. А Пётр жаждал морских побед. Он не считал победой недавнюю попытку захватить два шведских корабля на озере. Конечно, галеры русские славно их окружили, и пехота морская сражалась достойно, но шведы, сопротивляясь отчаянно, так и не дали русским возможности ступить на борт кораблей. Только тогда, когда поняли, что положение безвыходно, они подожгли свои корабли. Взметнулось пламя, вспыхнули паруса, горящие клочья падали и поджигали корабли в новых местах, чёрный дым от горящей смоли стлался над водой, мешая разглядеть, что происходит на палубах. Потом раздались взрывы в крюйт-камерах. Галеры отдались назад, а когда умерилось полыхание, нападавшие увидели, что большая часть экипажей на шлюпках уже ушла довольно далеко, и догнать их не было никакой возможности. Да этого никто и делать не стал: нужно было спасать остальных шведских матросов, плававших в воде возле горящих кораблей и моливших о помощи. Их вытаскивали на галеры, занимались ранеными, какая уж там погоня! И когда обгоревшие корпуса пошли на дно, оставляя на поверхности воды воронки, обломки и последних не вытащенных ещё из воды матросов, русские офицеры и нижние чины отсалютовали, отдали честь мужеству противника…

Так что считать этот бой победой, настоящей победой, царь никак не мог. Он твёрдо знал, что первая победа будет обязательно, но пока она не пришла, Пётр довольствовался тем, что хорошо умел делать: был армейским капитаном, бомбардиром Петром Михайловым. И по приказанию этого капитана фельдмаршал Борис Петрович Шереметев двинул от Орешка свой многотысячный корпус по берегам Невы к следующей крепости, именуемой Ниеншанц. Он давно уже понял, что в военном искусстве Пётр превосходит его… не опытом, нет, а талантом, азартом, решительностью. Именно поэтому он не оспаривал его решения, как делали это зачастую Брюс, Вейде, Репнин, Меншиков (причём иногда успешно!). Он искренне считал, что споры эти мешают достижению цели. Не потому, что царь по природе своей всегда должен быть прав, а потому, что он бывал прав на самом деле!

Шереметев был медлителен, основателен, надёжен. Это другие могли упустить что-то в спешке или в азарте боя, погони, могли что-то не додумать, из-за чего даже блестящий замысел мог быть сорван и обернуться неудачей. Шереметева же иногда сравнивали со змеем, который неторопливо охватывает противника и губит его, не оставляя ни одного шанса избежать поражения.

Вот и под Ниеншанцем он охватил крепость с трёх сторон, несмотря на непрерывную из неё канонаду, и начал методично исполнять приказ царя, вести осадные работы. Под обстрелом крепостных орудий была сооружена невиданного размера батарея – почти полсотни пушек, которые должны были пробить брешь в стенах, а к пушкам были добавлены ещё полтора десятка мортир, которые перебрасывали через стены огромные ядра.

В разгар подготовки прибыл Пётр. Это у него уже вошло в привычку: самому осматривать поле предстоящего боя. Обозрев город, отметил, что он ничуть не меньше, а, пожалуй, и больше, чем Орешек-Шлиссельбург. На безопасном от случайного выстрела расстоянии обошёл крепость, заметил, что её вал ничуть не выше других подобных сооружений. Но не выложен дёрном, который в случае штурма превращал склоны в скользящее месиво. Затем взял семь рот морских пехотинцев на лодьях и малых ботах, чтобы самому осмотреть подходы к крепости со стороны реки. Спускались по течению к устью, держались подальше от крепости, ближе к противоположному берегу, но были всё же замечены, и крепость загрохотала, окуталась пороховым дымом, ядра ложились всё ближе и ближе. Пётр, капитан бомбардиров, стоял во весь рост с трубой, считал проявившие себя орудия. Урядник Щепотев, обеспокоившись, ждал команды на манёвр, а команда разворачиваться так и не прозвучала до тех пор, пока весь учёт не был произведён. Но и тогда бомбардирский капитан Пётр Михайлов не остановился, шли дальше по Неве до взморья. Здесь высадились на берег. Пётр подошёл к линии прибоя и смотрел, как волны Балтики накатываются одна за другой, унося за собой обратно в море камешки, песок… Подумал о том, что море съедает землю медленно, но верно. Если нет тут прочных скал, сдерживающих натиск, через какие-то несколько столетий будет на этом месте просто залив, а глядишь – и река исчезнет, соединится море с озёрами…

А мысли уже неслись всё дальше и дальше. Ну, возьмём мы этот самый Ниеншанц, посадим гарнизон, но ведь армию здесь держать не будешь – места пустынные, их обживать надо. А потому надлежит здесь поселение устроить… Нет, город. Большой, с крепкой обороной, с людом многочисленным. Чтобы прикрывал места эти как скала. Иначе ведь не успокоятся – что шведы, что прочие. Будут волнами набегать из года в год, пока не добьются своего.

Позвал Щепотева:

– Ты остаёшься здесь. Четыре роты уйдут обратно со мной. Назначь в них вместо себя кого-нибудь старшим. Командовать возвращением буду сам. Тебе же оставляю три роты гвардейские, чтобы незамедлительно приступили к устройству здесь укрепления, из коего надлежит непрестанно за морем наблюдать. Они ведь не сегодня – завтра полезут. Шведов мы на суше мало-помалу учимся бить, но на море… Фигур не хватает, чтобы от их короля и его флота обороняться. Здесь партию можно выиграть только умением и нахрапом…

Когда вернулись, велел на картах отметить безопасную зону, куда не долетали крепостные ядра. Ощущения в тот день были не из самых лучших. Очень нужен был рядом Алексашка Меншиков. Хотелось видеть его усмешливую физиогномию, услышать его обычное «мин херц». Ещё несколько дней назад он сел за письмо, где описал ситуацию, сообщил, что дело под Ниеншанцем близится к удачному завершению. Велел прибыть.

На следующее утро Шереметев доложил о полной готовности к обстрелу и, если понадобится, к штурму. Он ждал, что царь прикажет немедленно начать обстрел. Но Пётр по своему обыкновению устранился от решения о начале битвы, сказав:

– Борис Петрович, не забывай: здесь я – капитан, а ты – фельдмаршал. Сам разумей: готово ли всё? И подумай заодно о том, что сначала нужно предложить просто сдаться, а уж если откажутся… Вот тогда все свои умения и приложи!

Отправили трубача с письменным предложением о сдаче крепости. Ждали долго, почти весь день. Тем временем примчался Данилыч, порадовал своей персоной и шутливым вопросом:

– Не опоздал ли к горячему, мин херц? А то я уже и вертел свой подготовил! – и выразительно помахал выхваченной шпагой.

Получив письмо, Меншиков – вечно деловитый, насмешливый, весь светившийся энергией – не промедлил ни минуты. Пётр искренне обрадовался его столь быстрому появлению: он выскочил, как по мановению волшебника. Это льстило бы самолюбию царя, если б Алексашка не был ему по-настоящему нужен. Именно поэтому, не дав ему даже остыть после поспешной езды, и только обняв Меншикова, тут же начал вводить его в курс дела.

Посланец всё не возвращался. Пётр нервничал, буркнул Шереметеву:

– Отмолчаться хотят, что ли? Ещё одного шли.

Меншиков, усмехнувшись, добавил:

– Первый трубачом был? Теперь шли барабанщика!

Второй посланец вернулся довольно быстро, принёс ответ начальника крепости: «Крепость поручена мне для обороны, а не для сдачи». Трубач так и пропал без вести… Шереметев полувопросительно, полуутвердительно сказал:

– Тогда я начинаю?

Пётр вздохнул:

– Так тому и быть!

И подписал заранее подготовленное приказание о начале обстрела. Фельдмаршал уже давно настаивал на том, чтобы все его действия оформлялись документально. Петра это несколько раздражало, но он не мог не признать, что Шереметев поступает предусмотрительно.

И пушки загрохотали.

Следующие часы и всю ночь капитан Пётр Михайлов и поручик Александр Меншиков без устали руководили огнём великолепно выстроенной батареи, которая долбила крепость изо всех своих орудий. К утру, наконец, от крепостных стен послышался барабанный бой – крепость готова была сдаться. День ушёл на церемонию сдачи, и уже со следующего утра началось восстановление разрушенных стен: бессонная ночь капитана бомбардиров родила новый план обороны крепости и строительства дополнительных защитных сооружений, к коему приступили без промедления.

Невероятное напряжение, которое овладевало Петром перед любой трудностью, любым сражением, сменилось привычным круговращением дел, забот, мыслей. Подозвал Меншикова:

– Я полагаю, что весть о падении Нотебурга до шведов ещё не дошла, наш генерал-фельдмаршал плотно тут их охватил, никто не мог проскочить. И они, считая крепость по-прежнему своей, обязательно попытаются пройти по Неве к озёрам. Жду дорогих гостей, мы должны будем их достойно встретить. Так что, майн брудер, отправляйся-ка ты в устье, к Щепотеву, выставьте там отдалённые посты, чтобы мы о приближении противника заранее уведомлены были. А буде такое случится, шли гонца, чтоб крепость подготовить. При появлении кораблей все работы там прекратить, приготовиться к бою, держаться скрытно, чтобы шведы узнали о русском здесь присутствии как можно позже. Боты малые и лодьи укройте, но чтоб в любое время могли выйти!

…А ещё через три дня примчался солдат-наблюдатель с отдалённого поста, вестник от Меншикова:

– Шведы идут! Девять кораблей.

Как оказалось впоследствии, шведская эскадра Нумерса, непрерывно ходившая по Финскому заливу, действительно решила войти в Неву, но достаточно большой опыт вице-адмирала подсказал ему осторожные шаги: он двумя пушечными выстрелами просигналил крепости о прибытии эскадры. Крепость немедленно отсалютовала тоже двумя залпами. Это был непорядок: отвечать нужно было одним пушечным выстрелом. Нумерс поморщился:

– Бестолковые всё же люди в крепости! Даже ответить не могут, как положено!

Тем не менее приказал спустить на воду бот, чтобы доставить с берега лоцманов. Похоже, что они уже ждали, во всяком случае два человека приветственно махали шляпами. Но не успел бот подойти к берегу, как люди эти куда-то исчезли, а навстречу прибывшим выскочили русские солдаты. После короткой схватки один из шведов был скручен, остальные отчалили и поспешили назад к кораблю под адмиральским флагом. После доклада Нумерс похвалил себя за предусмотрительность, но по здравом размышлении пришёл к выводу, что нападение совершила небольшая, отбившаяся от русских войск, группа, которая случайно оказалась в окрестностях Ниеншанца. Разумеется, это случайность, без которых не обходится ни одна война. Тем не менее – осторожность и ещё раз осторожность! Он вызвал к себе капитанов двух не самых крупных кораблей «Астрильд» и «Гедан»:

– Возьмёте, кроме тех, кто есть на борту, дополнительно десантников, проверьте вооружение, заряды, ручные гранаты. Пойдёте к берегу, войдёте в устье и попытаетесь захватить или уничтожить этот русский отряд. В случае, если обнаружите более значительные силы, немедленно отходите назад. Самая большая для вас удача будет в случае, если никого вы не обнаружите, а путь будет свободным. Сколько времени нужно на подготовку? Два дня достаточно?

Капитан Пётр Михайлов и поручик Александр Меншиков к тому времени уже готовы были встретить противника. Конкретного плана не было, потому что Пётр твёрдо решил, что вся эскадра просто не в состоянии будет пойти напролом: в Неве кораблям будет тесно. А вот если шведы предпримут какие-то иные действия, то и ответ нужно будет выбирать соответственный. И только тогда, когда от эскадры отделились и направились к устью Невы два корабля – шнява и большой десантный бот, у Петра родился замысел захвата этих кораблей.

Был поздний вечер. При нормальной погоде было бы ещё совсем светло, ведь через месяц-полтора в этих местах воцарятся сказочные белые ночи. Но седьмого мая 1703 года ночка выдалась с плотной облачностью, сильным дождём, стемнело быстро, и вскоре уже почти ничего не было видно. Корабли встали на якорь у самого входа в Неву, чтобы течение не унесло их за ночь в море. Утром предстояло попытаться при попутном ветре войти в реку. Шведы и не подозревали, что совсем недалеко от них в зарослях камыша и в густой тени леса укрылась половина всех имевшихся здесь у русских лодок. Другая половина уже начала движение вниз по течению, накатываясь на корабли широким фронтом. При первых же выстрелах и разрывах гранат поручик Меншиков встал во весь рост с обнажённой шпагой:

– Вперёд! Наши уже в бой вступили, поспешать на помощь надо. А ну, навались, черти, навались, ребята, чтоб своим облегчение было. Мы загородим шведам отход и тоже атакуем! Пошли!

И вылетели лодки из-за мысочка, за которым прятались, и полетели по волнам туда, где в полутьме уже были видны вспышки и откуда доносились яростные крики и грохот боя: это лодки под командованием капитана бомбардиров уже сошлись с кораблями. Будь корабли крупными, океанскими, очень трудно пришлось бы: на высокие борта попробуй забраться под обстрелом и бесконечным градом гранат! Но эти корабли были всё-таки пониже, и русские солдаты буквально облепили борта, срывались в воду, выплывали, если были живы, и всё равно штурмовали упрямо неприятеля. Ничего подходящего именно для морского боя у них не было. Любой мало-мальски уважающий себя пират, идя на абордаж, имел про запас лестницы с крючьями, чтоб зацепиться за борт, кошки на канатах – для той же цели. Русским солдатам, а точнее – уже морским пехотинцам оставалось ползти по якорному канату, бросать гранаты, пытаясь зажечь хоть что-нибудь. Иногда это удавалось, снасти горели и падали, и тут же в них вцеплялись десятки рук и новые охотники лезли вверх, навстречу выстрелам практически в упор, не имея возможности ответить. Шведские гранаты падали в лодки, у многих не успевали догореть фитили, как их подхватывали и бросали обратно или просто в воду. А если фитиль догорал, то лодку разносило в щепки, солдаты вытаскивали своих товарищей, удержавшихся на плаву. И уже очередной охотник вскарабкивался на скрещённые руки, его подбрасывали, и он взлетал на палубу, в самую гущу врагов. Он погибал почти сразу же и почти каждый раз, но давал возможность другим атаковать.

Все шведы собрались у борта со стороны нападавших. И возможно, что исход боя был бы иным, если бы не грянуло с другой стороны «ура!», не началась стрельба. Часть команды и шведских пехотинцев кинулась к противоположному борту. А там уже тоже вскарабкались русские дьяволы! И врубались яростно в схватку. А совсем недалеко, на другом корабле, поручик Меншиков по неистребимой своей привычке к личной встрече с противником, сложившейся ещё с потешных игр, со штурма Азовской крепости, со многих сражений, одним из первых оказался на борту. В дыму и пламени мелькала его фигура с ловкой и смертоносной шпагой. Он успевал наносить удары и пронзать противников, следить за всем боем, видно, Господь одарил его таким талантом – видеть всё вокруг разом и не терять присутствия духа. Вот и сейчас он сразу заметил, как на соседнем корабле среди нападающих уже появился капитан бомбардиров Михайлов, видный издалека, и тоже вступил в бой в первых рядах, да так, что противники шарахались от него в страхе – уж больно грозен был этот русский воин, уж так яростно кричал и… смеялся в бою, и голос его был слышен всем. А это значило только одно: близка победа, близка большая виктория!

Когда всё кончилось, когда потушили все пожары, выгрузили пленных и Алексашка лично отобрал шпаги у офицеров, ведя их на поклон к бомбардирскому капитану, Пётр был всё ещё радостно взвинчен, отовсюду раздавались крики «виват!», настроение было у него воистину победным. Мельком глянув на пленных, приказал накормить их и дать возможность обсушиться. Потом обнял Меншикова за плечи, тряс его, кричал:

– Нет, ты понял, Данилыч?! Мы их на море одолели! Побили басурман этих! Какова партия, а?! Пешками две лодьи взять! Да этого ни один шахматный мастер сделать не сумеет! Но шведы-то, шведы! Этот самый Нумерс, адмиралишка, трус несчастный, ведь ни одного корабля не двинул, чтобы своих выручить. А у него их ещё семь было. Да стоило паре фрегатов с их пушками поближе подойти, так расстреляли бы нас за милую душу! А он удрал, как заяц! Сейчас, небось, королю своему докладывать будет, что ночь, что темно, что лоцмана нет, шелками дорожка не выстлана и подушки мягкой под задницей не было!

Меншиков чуть не задохнулся в мощных объятиях, засмеялся:

– Да ну его, этого Нумерса, мин херц! Пойдём, я там шатёришко раскинул по-походному. Особого чего-то, по твоему достоинству, уж не взыщи, – нету. Но венгерского сколько-то бутылок припасено. Отметим славную викторию!

…На берегу уже замерцали малые костерки, солдаты, подсовывали к огню мокрую амуницию, грелись сами, пропускали в круг пленных, сосали размокшие сухари из припаса, пытались вздуть свои носогрейки, да только далеко не у всех это получалось: трубки промокли, табак промок… А вот и песня пошла:

Возлияние было ещё в самом начале, когда Пётр вдруг задумался, не выпуская кубка из руки:

– Ты знаешь – хвалю себя редко, но всё же одну умную вещь я сделал за последние дни: вызвал тебя сюда, майн либер фройнд. Я всегда считал, что мы пока не готовы со шведом на море тягаться. Кораблей у нас – раз, два и обчёлся, а и были бы – всё равно командовать пока ими некому. И если побеждать их на море, то только хитростью, нахальством, нахрапом. А вот всего этого у тебя с избытком, не так ли, Данилыч?

Пётр искоса, улыбаясь, посмотрел на Меншикова. Тот, смешавшись, покраснел:

– Что ты, мин херц! План-то твой был, Пётр Алексеевич! А я просто служу честно.

– Да, здесь ты послужил не просто честно, а геройски. Я думаю, по заслугам и оценён ты будешь. А вот из мирной жизни слухи доходят о тебе, что ты со строительства, с подрядов да ещё по всякому немалую мзду имеешь. Смотри, остерегись, Алексашка! Как бы в плутовстве не скончал живот свой. Если докажут – не прощу ведь. Не исправишься – быть тебе без головы.

Впрочем, сегодня – не об этом, а о том, что, оказывается, бывает и вовсе небывалое. Такого я прежде и не слышал, чтобы с суши два корабля взять! По случаю сей виктории велю медаль отлить с зело прекрасным видом сражения, датой… А надпись сделаем… Да, так и напишем на медали: «Небываемое бывает». И наградим достойных…

Эх, Данилыч, я же знаю, что почитают меня государем строгим, считай – тираном. А ведь как оне ошибаются, не зная всех обстоятельств. Только Богу одному ведомы сердце и совесть моя, колико соболезнования имею я о подданных, сколько блага желаю Отечеству. А ведь невежество, упрямство, коварство ополчались на меня всегда, с того самого времени, когда полезность в России вводить задумал и суровые нравы преобразовывать. Вот где настоящие тираны – отсталость наша, непросвещённость! И в истреблении их немало помощников мне. И мне всё равно: русский, немец, поляк или какой другой нации – честных, трудолюбивых, повинующихся, разумных сынов отечества я возвышаю и награждаю, а непокорных и зловредных исправляю по необходимости. Пусть злость клевещет, но совесть у меня чиста!