Во всех этих разговорах, домыслах, замыслах, планах на будущее не участвовал, пожалуй, только один человек. Генерал-лейтенанту Францу Яковлевичу Лефорту было за год до начала нового века сорок три, возраст уже весьма почтенный. Он и сам уже чувствовал, что его сумбурная, полная авантюр и побед жизнь начинает клониться к закату. И теперь, особенно после размолвки с царём, он часто задавал себе вопрос: кем стал для него Пётр? Другом, союзником, хозяином? И родина его – где? В Женеве, где он родился? В тех странах, где жил и нёс службу наёмника, в полном соответствии с непоседливой жилкой в его характере? Нет, четверть века службы в России никак нельзя сбросить со счетов. Как ни крути, а именно эта страна дала ему в жизни всё, чего он добился. Добился шпагой, умом, непрерывной работой вместе с этим царственным русским вундеркиндом то на потешных полях, то под Азовом, уже под реальными пулями и ядрами, где был обожжён и получил тяжёлую рану при падении с коня, то при строительстве новой русской армии и первого военного корабля… А сколько ещё всего было! Победа при втором походе на Азов, когда Лефорт за личную отвагу и организаторскую работу стал наместником великого княжества Новгородского. Поездки на север, из которых впоследствии родился русский флот… И рядом всё рос и рос далеко уже не мальчишка, которому он вполне мог бы быть отцом, и становился могучим государем страны, которая с ним тоже крепчала и росла, становясь на ноги и отбиваясь от врагов… Ещё совсем свежи в памяти европейские труды и дипломатические хитрости да тонкости, когда Лефорт был одним из возглавивших Великое Посольство и связующим звеном между Россией и Европой. Ещё не забыта бешеная езда с царём, Головиным и Меншиковым из Вены в Россию, откуда накануне их отъезда в Венецию пришли худые вести о взбунтовавшихся стрельцах, заслуживших славу ещё под Азовом. Несколько тысяч опытных вооружённых воинов, став под незримое крыло Софьи Алексеевны, умело подогреваемые её сторонниками, отказались подчиняться приказу идти в Великие Луки, устранили всех своих начальников. Простонародье тут же стало примыкать к бунтовщикам. Этой стихии сумели противостоять генерал Гордон и стрельцы из Бутырского и Первого Отборного полка. А полк этот размещался в построенной по плану Лефорта московской солдатской слободе, и командовал им с 1692 года сам Франц Яковлевич. А потом были не выветривающиеся из памяти страшные дни, когда он вместе с государем и Меншиковым, а также с министрами и генералами принял участие в следствии по делу о бунте. Следствие? Нет, это были потоки крови, немыслимые муки и крики пытаемых. Царь был страшен. Он сам раздал всем сподвижникам топоры и велел каждому рубить головы стрельцам. Меншиков растерялся, его стошнило, ударил топором неудачно – лезвие подвернулось, хлынула кровь, человек был ещё жив. Пётр подскочил:

– Раззява! Чёрную работу делать брезгуешь?! Эту нечисть под корень надо, под корень!

Меншиков не успел ничего сказать в ответ, царь выхватил у него из рук топор и почти без замаха ударил им с такой силой, что плаха раскололась, а голова покатилась в дальний угол пыточной…

Лефорт словно окаменел: ничего не видел, сжал зубы и рубил, рубил механически и без остановки… А Пётр мстил. За детский ещё ужас и страшные картины, когда вот такие же стрельцы поднимали на копья людей, которые были к нему, маленькому, ласковы, за тянущиеся через всю жизнь ночные кошмары, за трясущуюся голову и неожиданно обрушивающиеся припадки…

Увильнуть или, не дай Бог, возразить было невозможно: яростный царь в своём припадке не хотел и не мог слышать никого и ничего. Любая непокорность любому стоила бы жизни немедленно и бесповоротно. И они, подчиняясь приказу и личному примеру царя, денно и нощно пытали и допрашивали стрельцов, а после вместе с царём рубили им головы, связывая себя кровью… Тогда-то и понял Франц Лефорт, что никакая карьера, никакое благополучное существование невозможны отныне в прежнем виде.

Ещё несколько лет назад, когда Франц Яковлевич возмечтал о новой царице Анне, и затея эта не удалась, он был огорчён весьма, но вскоре стал ближайшим другом и наставником царя (это если не считать Меншикова), предел его мечтаний был достигнут и без помощи бывшей любовницы. Кстати, та довольно долго ещё тайно принимала и его в промежутках между страстными свиданиями с неугомонным царём, осыпанная бесконечными подарками – деревнями с крепостными людьми, значительным ежегодным пособием, домами, драгоценностями.

Впрочем, Анне Монс оказалось мало таких подношений. Всё чаще и чаще она стала пользоваться помощью Петра в решении всяческих проблем её родственников и знакомых, а ещё через несколько лет влияние её при дворе так возросло, что она уже могла к царю и не обращаться, достаточно было просто сослаться на него, на его якобы положительное решение. Пётр Алексеевич, уже к тому времени опытный властитель, разумеется, знал о таких случаях (доносительство на Руси процветало с давних времён), но поскольку речь шла о каких-то, с его точки зрения, мелочах, то он и не обращал на них внимания. На шахматной доске политики и государственного устройства вот-вот должна была начать действовать оставленная для любовных утех фигура.

Лефорт отлично видел, что дело идёт к тому. Но к нынешнему времени он полностью утратил интерес к такой интриге, его собственная страсть подзабылась и смирилась. И сегодня генерал-лейтенант отнюдь не был уверен, что с появлением новой царицы продолжатся его дело, его служба, которым он посвятил уже так много лет. Когда-то давно, во время очередного сражения с Бахусом, государь спросил его неожиданно всерьёз:

– Майн либер Франц! Ежели тебя Господь призовёт и спросит: а в чём смысл твоей жизни? Что ответствовать будешь?

Лефорт не замедлил с ответом:

– Я сказал бы, что на опасной высоте придворного счастья стоял неколебимо!

Разве мог он знать, что Пётр запомнит его ответ, и слова эти будут высечены в скором времени на мраморной надгробной доске…

А события не просто назревали, они неумолимо двигались к логическому финалу. И десяти дней не прошло после прибытия царя в Москву из длительной поездки по Европе, как Пётр в приступе гнева хотел казнить, а потом, после заступничества Лефорта и вмешательства патриарха, на которых Пётр кричал как на напроказивших мальчишек, несколько уступил и насильно отправил Евдокию, свою жену, в монастырь. То есть фактически развёлся с ней перед Богом и людьми.

Она отказывалась… Она умоляла не делать этого, но решение было принято уже давно. Ещё будучи в Англии, Пётр окончательно в нём утвердился. Теперь у царя в смысле нового бракосочетания были развязаны руки и, возможно, таковое не замедлило бы ждать, но…

Произошли два события, которые сильно подействовали на Петра, буквально изменив его жизнь.

Неожиданно умер Лефорт. На его обычно жизнерадостный тонус, хабитус, отмечал консилиум лекарей, собравшийся со всей Москвы, наложили отпечаток участие в следствии по делу о стрелецком бунте и охлаждение отношений с царём. Мрачные мысли и упадок настроения стали фоном, на котором подлеченное было во время поездки в Европу воспаление старых ран, полученных ещё при Азове, организму трудно было преодолеть. Он не поехал с царём в Воронеж, снедаемый горячкой, и… пил при каждом удобном случае, стараясь хоть так отодвинуть преследовавшие его кошмары…

Посыльный на юг, где в этот момент царь уже инспектировал строительство новых кораблей и сам принимал в нём участие, за четыре дня загнал двух лошадей. Быстрее донести ужасную весть было невозможно. Пётр, потемнев лицом, в ту же минуту велел возвращаться. И уже через два дня, 8 марта, он был в Москве у тела покойного, стоял сумрачный, с красными глазами, щека, обожжённая когда-то в потешном бою разорвавшейся рядом бомбой, подёргивалась. Он сам почувствовал, что вот-вот не выдержит и даст волю слезам. Ничего и никого не видящими глазами он обвёл комнату, сказал глухо:

– На кого я теперь могу положиться? Он один был верен мне!

Поцеловал покойника в лоб и выбежал.

Три дня прошли в приготовлениях к похоронам – таким, каких Москва не видела даже при смерти самых знатных людей. А они, эти знатные люди, не любили Лефорта, его шумную и сверкавшую искрами жизнь, считая его выскочкой, которому посчастливилось оказаться рядом с троном. Собственно говоря, для этого было немало оснований – шумные кутежи, амурные победы… Но другие, те, кто близко стоял к Петру, хорошо помнили о его участии в турецком и крымском походах, о его личной отваге, о создании под собственным командованием пятнадцатитысячного Первого Отборного полка, о том, как, не будучи моряком, за огромный труд по организации русского флота он стал адмиралом даже после неудачной первой осады Азова. Успешные действия флота во время второй осады и взятия Азова окончательно укрепили его в числе не только самых активных участников перевода русской армии на новые принципы, но и в числе создателей морской мощи России, которая была явлена миру много лет спустя.

За день до похорон царю донесли, что среди многочисленных родственников Лефорта проявилось недовольство, поскольку оставил Франц Яковлевич много долгов и… никакого имущества. Даже в роскошном доме, который Пётр подарил Лефорту после недавнего стрелецкого бунта, этот странный и непонятный человек практически не стал жить, превратил его во дворец и предназначил царю, где тот уже успел провести несколько торжественных приёмов. Пётр был потрясён, узнав о том, что всевластная мохнатая лапа мздоимства, коснувшаяся в той или иной степени всех его приближённых, обошла Лефорта стороной. Привыкнув действовать быстро и решительно, он тотчас же распорядился все долги Франца Лефорта покрыть за счёт казны.

11 марта, к восьми часам утра, когда был назначен вынос тела, со всех концов Москвы съехались все родственники, военные, думские дьяки, иностранные послы, дипломаты, бояре, потянулся простой люд на Кукуй, к Немецкой слободе: посмотреть, как любимого царского немца хоронят. Любопытствующие во все глаза смотрели на строящиеся Преображенский, Семёновский и Первый Отборный, лефортовский, полки. Видели царя, который сам стоял во главе первой роты преображенцев, показывали пальцами на стоявшего особняком Бориса Петровича Шереметева в тёмном немецком наряде и с чужеземным орденом на груди. Что-то не ладилось, доносилась негромкая ругань по-немецки и по-русски, уже и устали все стоять, а вынос всё оттягивался…

В полдень всё ж пошли. В маленькую церковку могли попасть немногие, но после короткого прощального слова пастора Штумпфа, по дороге к кладбищу, процессия развернулась во всём своём скорбном и грозном великолепии. Трубачи, барабанщики, знамёна, залпы ружейные, орудийные… Сорок орудий провожали выстрелами гроб, покрытый чёрным шёлком с золотыми позументами. При одном из залпов то ли замешкался, то ли споткнулся заряжающий Васька Кожемякин и попал под пороховой заряд, снесший ему голову. Многие, стоявшие на обочине, сочли его гибель особым знаком свыше, предзнаменованием каких-то ужасных событий. Шёпотом поминали антихриста и конец света…

Было и ещё одно происшествие, на которое обратили внимание немногие. Не успела процессия отойти от церкви, как родственники Лефорта, дипломаты, его друзья-иностранцы, шедшие непосредственно за гробом, были оттеснены назад, и место их было занято шустрыми боярами, посчитавшими, что именно их должны видеть люди во главе погребального кортежа. Заметив это, Пётр подошёл к полковнику Пьеру Лефорту, племяннику усопшего, спросил:

– Кто нарушил порядок? Почему идут позади те, кто только что шли впереди?

Лефорт грустно пожал плечами:

– Русские самовольно так решили…

Пётр даже застонал сквозь стиснутые зубы:

– Ну, не собаки ли, а? И это – бояре мои?

Но перестраивать процессию всё же не стал.

За поминальным столом царю стало совсем плохо. Он задыхался, прилагая немалые усилия к тому, чтобы никто не обратил на это внимание. Опустил низко голову, слёзы текли по его лицу, но он не хотел быть замеченным в этой слабости, поэтому внимательно будто бы разглядывал золотое кольцо, какое предназначалось в подарок каждому, пришедшему на поминки. На кольцах были гравированы символ Смерти и дата кончины Лефорта.

Когда уж совсем стало невмоготу, вышел во двор, расстёгивая на ходу ворот, стоял долго, переводя дыхание, в стороне от крыльца, никем не замечаемый. Был в Москве ослепительный мартовский день с ярчайшим солнцем, почти уже растаявшим снегом, весёлыми ручейками и невероятной в другое время года лазурью неба с плывущими по нему плавно облаками… Отдышавшись, вдруг почувствовал за спиной какое-то движение. Оглянулся. С крыльца, украдкой поглядывая по сторонам, торопливо сбегали российские казённые люди. Убегали с похорон так не нравившегося им иностранца, чужака, проститься с которым они пришли не по воле сердца, не по личной приязни или хотя бы только уважению, а единственно потому, что боялись гнева царя. Пётр вспомнил правильные слова, говорившиеся на поминках, произносимые монотонно и фальшиво, бешенство уже подступило к горлу. Встала перед глазами утренняя картина, когда в доме Лефорта те же чиновники, будто забыв, куда и зачем они пришли, сначала осторожно, украдкой, стали таскать еду с накрытых для поминок столов. Уже несколько минут спустя движение усилилось, и столы стали пустеть мгновенно. Только Шереметев стоял у стены, подняв голову, с брезгливой миной…

Пётр вышел из тени и со всей возможной горькой язвительностью обратился к убегавшим, а теперь застывшим в недвижности:

– А куда это вы так торопитесь? Государственные неотложные дела решать? Или подумали, что я уже уехал, можно и наплевать на покойника? Да ведь вы все мизинца Франца Яковлевича не стоите, малую толику того, что он сделал для России, не делаете! Ну, не любите вы его, ваше дело, но уважение явить нужно хотя бы! Быть может, вы радуетесь его смерти? Или его кончина большую принесла вам пользу? Почему расходитесь? Статься может, потому, что от большой радости вы не в состоянии долее притворно морщить лица и принимать печальный вид! Да любой из вас на царской службе за год уворовал столько, сколько честно заработал этот наёмник-чужеземец за всю свою жизнь на этой земле. А ещё говорите: русская душа – широкая душа. Так докажите! Все – назад, немедля!!!

…Горевал Меншиков. По-другому, не так, как царь. Лефорт никогда не был ему близким другом, но наставником-советчиком, остроумцем и лёгким в беседе человеком – был. По вере своей в будущее России, по совместному участию во многих неотложных и опасных делах – был он Александру Даниловичу единоверцем, несмотря на происхождение, на разный культурный уровень, на большую разницу в возрасте. У Петра было немало верных приближённых, но то были помощники царя, а Лефорт и Меншиков постепенно, независимо друг от друга, втайне недолюбливая друг друга, каждый своим путём, стали личными друзьями Петра, видевшими в нём в первую очередь человека. Теперь Данилыч остался другом единственным и незаменимым…

…Горевала Анна Монс. Теперь, когда засиял было перед ней совсем реальный русский трон, смерть Лефорта – давнего её… рулевого, управлявшего всеми её действиями, была серьёзной помехой. Шахматная партия, в которой Анна отнюдь не желала быть пешкой, уже, казалось, была близка к завершению, и державшийся в последнее время на почтительном расстоянии Лефорт был ей нужен именно сейчас, в триумфальном финале. Однако теперь, без Лефорта, она вынуждена будет удвоить внимание к царю, ведь в любой момент, это она знала точно, изучив характер Петра, рядом с ним могла появиться пока неизвестная ей женщина, которая сумеет взять горделивого и непокорного в свои руки.

Время шло, но горизонт вокруг Петра был чист, не замечались признаки каких-то женских опасностей. Происходили поистине ужасные вещи: началась война с Карлом, русские потерпели поражение чуть ли не в самом первом сражении со шведами под стенами Нарвы. И сразу же – рывок вперёд, к работе, работе, работе… Пётр метался от одной военной стычки к другой, закладывал оборонительные сооружения, начал строительство нового города на Неве, одновременно строились корабли и верфи, усмирялись всяческие бунты на огромном пространстве Руси… Да до женитьбы ли тут? Она это прекрасно понимала. Это вначале она надеялась, что теперь, после смерти Лефорта, в холодной пустоте Петра потянет к ней. Но пустоту эту стремительно заполнил вал событий, и Анна Монс три года смирялась с отведённой ей царём ролью только и только любовницы. Холодным умом просчитывая ситуацию, она прекрасно понимала, что если прежде у него и рождались мысли о новом браке, если удаление в монастырь первой жены явственно для многих указывало на первый шаг к осуществлению такого замысла, то позже всплеск таких чувств утих. Обстановка отнюдь не способствовала мыслям о новой женитьбе…

А Пётр… При всех достоинствах красавицы Анхен он всё же никак не мог сделать решительный шаг. Удерживало царя природное чутьё, интуиция и… нежелание или неспособность Анны иметь детей. Зря народ не скажет: на торной тропе и трава не растёт. А посему статус-кво сохранялось, и конца ему не было видно…

Меншиков при всей своей малообразованности имел недюжинный ум, позволявший ему и устраивать собственные дела, и в очень большой степени пользоваться казной, и блестяще выполнять все поручения царя. Даже в бою это свойство позволяло ему быть увёртливым и неуязвимым – хитёр и ловок был Данилыч, умел просчитывать далеко вперёд каждый свой шаг.

Но недаром слово молвится: человек предполагает, а Господь располагает. И расположил он Меншикова к размышлению о ближайшем будущем и о своём месте в нём. И подумал он грешным делом, что Монсиха, так долго и прочно державшая царя в руках, близка к цели, поскольку реальные шаги к этой цели уже сделал сам Пётр, устранив в дальние дали жену свою.

Самым верным путём в этой ситуации было бы добиться охлаждения между царём и красавицей Анхен. Обаятельный кавалер, имевший на своём счету немало блистательных амурных побед, в этой ситуации Меншиков не мог и подумать об умышленно заметных Петру своих действиях в этом направлении, рискуя навлечь на себя не просто гнев царя, а и просто – лишение головы. Да, пытаться атаковать открыто самому – было безумием, надлежало или подыскать Анне кавалера, или державному другу своему предложить настоящий адамант, завладев которым царь напрочь потеряет голову и отвлечётся от колдовского наваждения в лице Анны Монс.

А адамант у Данилыча, действительно, был.

…Эта женщина чуть ли не от рождения была сплошной загадкой. Маленькой ещё девочкой её приютили чужие люди, потом Марту отдали на воспитание к священнику, позже, после смерти родителей от чумы, – перешла в дом к пастору Глюку в Мариенбурге, где получала воспитание и нерегулярное образование. Выросла Марта поистине красавицей. Созрела рано, потому пастор посчитал нужным отдать её, покорную и послушную, замуж за простого солдата Иоганна Крузе, который был трубачом в своём полку. Она даже не успела понять: что это такое – быть замужем, потому что буквально на следующий день солдат отправился вместе со своим полком воевать против русских.

Он так и не вернулся. А вскоре русские осадили Мариенбург, взяли его штурмом, и несколько дней продолжалась вакханалия победителей, обычная для всех стран и для всех тогдашних войн. В качестве прекрасного трофея Марта переходила из рук в руки, постепенно повышаясь в чине: от солдата до фельдмаршала Шереметева, который взял её в служанки. Пятидесятилетний Борис Петрович, будучи человеком в возрасте уже несколько перезрелом, не очень-то рассчитывал на внимание Марты, но, видимо, надеялся на то, что иногда, как-нибудь… Редкие радости рухнули через несколько месяцев, когда заехавший к фельдмаршалу Меншиков заметил красавицу и попросту, в довольно бесцеремонной форме, забрал её у Шереметева, объяснив, что Марта нужна ему для дел более молодых и более важных, чем мытьё посуды и стирка белья.

Дела столь важные устроились сразу. На сей раз судьбой своей Марта была довольна: Меншиков был красив, богат и щедр. И уж никак не шёл в сравнение с робким Шереметевым. Именно в доме Меншикова Марта стала Екатериной, потому что Александр Данилович сказал:

– Ты мне эти протестантские-лютеранские штучки брось! Какая ты Марта! Будешь Катериной, вдовой солдатской. Муж-то у тебя кто был? Трубач? Ну, значит, будешь Трубачёвой.

И осталась бы Марта надолго Екатериной Трубачёвой, экономкой в доме Меншикова, если бы на исходе зимы вечером, в пургу, не голоса на дворе, не мощный стук в двери да зычный голос:

– Открывай, майн либсте камарат! Ты дома ли?

Александр Данилович ахнул:

– Государь приехал! Катя! Палашка! Всё, что есть в печи, всё на стол мечи, как говорится! Дорогой гость на пороге! Вина венгерского побольше да ренского! – Кричал это всё, уже открывая двери, кланяясь и обнимаясь, чтобы чувствовал царь, как его здесь любят и принимают.

Пётр, как часто случалось, был шумен и весел. Поесть в немалых количествах он любил с детства. Буйная энергия его постоянно требовала подпитки и кратковременного отдыха. Поэтому он ел везде, где появлялась такая возможность, и пил в немалых количествах, редко пьянея. Зато днём, где бы ни находился, ложился спать на часок-другой и вставал уже готовым к новым делам. Вот и на сей раз он, по обычаю своему, сметал всё приготовленное со стола да нахваливал вовсю красавицу-экономку с глазами, в которых мелькали озорные чертенята.

Меншиков очень быстро сообразил, чем закончится вечер. И пока царь рассказывал о новостях в Нотебурге, откуда он направлялся в Ливонию, о делах, которые ему там предстоят, Меншиков замечал округлившиеся масленые огромные глаза Петра, из-за которых его в детстве называли котом, и вздыбившиеся жёсткие усы – верный признак желания. Видел, как скользил взгляд по тому, что ему самому так нравилось: пышным формам Катерины, так выгодно отличавшим её от Анны. Он уже смирился с неизбежным, и сам был готов отдать распоряжение Кате, но Пётр внезапно откинулся от стола:

– Пойду к тебе наверх, майн брудер! Отдохну.

Затем, придвинувшись к уху Алексашки:

– Скажи, пусть придёт.

Меншиков молча склонил голову. А когда Пётр поднялся по лестнице, в ответ на вопросительный взгляд Катерины хмуро сказал:

– Иди. Помоги там.

Взгляд Катерины застыл, что вызвало у Меншикова нервный вскрик:

– Иди, дурёха! Это – царь!

…Утром Пётр уехал. Катерина вышла, опустив взгляд, зажав что-то в кулаке.

– Что там у тебя? – спросил Меншиков.

Катерина разжала кулак и протянула ладонь. На ней лежала монета в один дукат.

– Эту деньгу царь оставил мне. На память. Но услужили царю именно вы, Александр Данилович, так что правильно будет, если такая память будет у вас…

– Катя! Хоть ты бы пожалела меня! Не мог я поперёк воли пойти!

– Понимаю я, понимаю…

Анна Монс, конечно же, узнала о царской случайности уже вскоре после поездки царя, как знала и прежде о подобных ситуациях. Она верила в то, что это была именно случайность, что не получит она продолжения. Она была вполне уверена в расположении к ней царя даже тогда, когда ей сообщили, что Пётр стал проводить с Екатериной по несколько дней кряду. Уверенность эта держалась на том, что царь неизменно после амурных отлучек возвращался к ней и продолжал одарять её деньгами и деревнями. И виделся ей уже русский престол в близкой реальности… Как же она заблуждалась! Престол с каждым днём становился всё дальше и дальше от неё.

А игрок и авантюрист по натуре Меншиков полностью был уверен в своих расчётах. Каждый шаг Екатерины, каждое свидание царя было известно ему, потому что именно он предложил для удобства ситуации поселить Екатерину в доме Арсеньевых вместе с двумя их дочерьми, одна из которых уже давно воспринималась при дворе как невеста Александра Даниловича. И он не мог не замечать, что встречи всё учащаются, а спустя некоторое время появились первые признаки женской тягости, то есть именно то, чего никак не мог добиться царь от Анны.

В конце концов истинное положение вещей до неё донёс молодой красавчик, польский дипломат Кёнигсек. Сделал он это со свойственным ему изяществом и… некоторой радостью, поскольку он уже давно заметил адресованные ему благосклонные взгляды Анны Монс. Досада и уязвлённая женская гордость быстро сделали своё дело, и парочка, зная о неуправляемых вспышках гнева царя, вступила на очень опасную стезю. Ловкость и хитрость Кёнигсека довольно долго сохраняли всё в глубокой тайне: Пётр, ни о чём не подозревая, общался с молодым дипломатом и даже иногда брал его с собой в деловые поездки.

Но, увы, всё тайное когда-нибудь становится явным.

…Строя много и непрерывно, Пётр имел обыкновение устраивать своеобразные смотры для дипломатов, во время которых они имели возможность увидеть новые мосты, укрепления городов, дворцы, корабли… Цель при этом преследовалась одна: показать посланникам растущую мощь России уже в процессе этого роста. Участники таких осмотров, разумеется, докладывали о них своим правителям, и таким образом всё шире и шире шла слава о русском царе-строителе и царе-воителе.

Вот и в тот раз Пётр с гордостью показывал растущие в Ниеншанце мощные крепостные стены толщины столь достаточной, что пушечные ядра даже самых тяжёлых орудий были неспособны их пробить. Свита восхищалась размахом работ, кто-то из иностранцев торопливо пытался зарисовать схему укрепления. Перед главными воротами крепости все остановились на подъёмном мосту, переброшенном через глубокий крепостной ров, шедший вдоль стен. Был он уже заполнен тёмной, грязной водой, шедшие незадолго перед этим дожди ещё подняли её уровень и превратили глиняные склоны рва в скользкую кашу. Пётр явно любовался открывшейся панорамой, Меншиков, стоявший рядом, отодвинулся, чтобы дипломаты могли в полной мере прочувствовать картину. Кёнигсек проник к краю моста и оживлённо беседовал с прусским посланником Кайзерлингом. О нём говорили, что он тоже вздыхает по Анне Монс, и именно поэтому отношения с поляком у него были далеки от безоблачных…

Когда по приглашению царя все двинулись осматривать территорию крепости, сзади раздался короткий вскрик, и тут же во рву что-то плюхнулось в воду. Кайзерлинг, выпрямившийся и бледный, сказал, что это Кёнигсек не удержался на краю моста.

Он продержался на поверхности, не умея плавать, всего несколько мгновений, и пошёл ко дну. Подскочившие тотчас же мужики-строители, работавшие рядом, скользя по глине, рискованно пробрались к самому урезу воды, шарили по дну своими крючьями-баграми, зацепили-таки тело и выволокли по склону на ровное место. Утопленник лежал навзничь, и на лице его навсегда застыло удивление от такой встречи со своей смертью…

Царь, подбежав одним из первых, попытался положить тело животом на колено, чтобы очистить лёгкие от воды, но ничего из этого не вышло. Пётр, всегда гордившийся своими медицинскими и анатомическими познаниями, встал и сокрушённо развёл руками:

– Поздно… Осмотрите его, всё, что найдётся из бумаг и вещей, соберите на просушку. Потом решим – что родным отослать, а что для дел понадобится.

– А вот здесь, на груди, целый пакет с бумагами, даже намокнуть не успели.

– Верно, переписка дипломатическая. Запечатайте в конверт, позже посмотрю сам.

Осмотр крепости расстроился, все отправились по своим делам.

Вечером пакет принесли. Ещё только вскрывая его, Пётр почувствовал внутри какой-то инородный предмет. Нащупал. Медальон. Открыл. На него смотрела Анна Монс, миниатюрный её портрет…

И всё же он не поверил: мало ли кто в неё не влюблялся! Вот и… этот… Заказал портрет… Нужно бумаги посмотреть. Что это? Письма? Её рука… Это она ему пишет: Liebchen!

В лихорадке нетерпения разворачивал одно за другим и повсюду – «любимый мой»! В каждом письме!

Смял, хотел жечь. Остановился: может ещё понадобиться… Велел прямо тотчас же, среди ночи, поднять Ромодановского. Когда тот явился – свежий, будто и не ложился вовсе, долго молчал, наблюдая, как Фёдор Юрьевич осторожно переступал с ноги на ногу.

– Вот что, князь… Надлежит тебе, не мешкая, заняться делом женщины, которая мне великое расстройство чувств учинила. Отныне и до веку она – злейший враг мой. А посему сейчас же её под надёжный арест взять, чтобы из дома никуда, даже в церковь чтоб не смела!

Ромодановский осторожно кашлянул, спросил как бы невзначай:

– И кто она, Пётр Алексеевич?

– Монсиха! Анька! За блуд тайный! И сестру её Матрёну – тоже под арест!

У Ромодановского буквально отвисла челюсть, в голове у него никак не могло уложиться известие о том, что многолетняя привязанность царя, если даже не сказать «любовь», закончилась так трагически и внезапно. Он догадывался, конечно, что в бумагах, найденных у польского посланника, содержались тайные сведения, но полагал, что записки эти касались вопросов политических. А тут всё сложилось один к одному. Конечно, о романе Анны Монс многие шептались, но прежде всего – умозрение не есть доказательство. А кроме того – появление новой метрессы у Петра заставляло очень задуматься, прежде чем доносить царю о проказах первой любовницы. Ведь никому не известно, как дело повернётся, кто из них кого одолеет… Но сейчас-то всё решилось само собой!

– Слушаю и повинуюсь, государь! Только вот сестру бы…

– И не поминай! Знала она, всё знала, ей-то тоже поделом! Да, ещё распорядись немедленно отобрать в казну всё, что я дарил ей: дворец, сёла и деревни, земли, людишек…

Ромодановский спросил вкрадчиво:

– Деньги, драгоценности?

Пётр поморщился:

– Ну, что ты в самом деле! Не такой уж старый, а соображаешь не всегда ловко. Она же женщина, и жить ей дальше надо. С деньгами и драгоценностями дом родительский оставь, ну, живность всякую, карету, лошадей. Вот с этим пусть и живёт. Одна живёт. Никакие танцы и сборища не допускать до поры. А там видно будет…

Фёдор Юрьевич поспешил выполнять полученные распоряжения, а Пётр всё сидел над письмами, перечитывал их, и злоба душила его: жаркая, горькая. Вспоминал давние дни, как каждый раз волновался, идя в слободу, как кровь горячей волной неслась по всему его телу и бросалась в голову, стоило только увидеть предмет своей страсти…

Эх, Анька, Анька!..