Галата. – Мечеть Айя-София. – Турецкая осада русского парохода. – Константинов храм Премудрости Божьей. – Исторические реликвии. – Благочестивая легенда.

Русский лоцман, ловкий и смелый бородач, на своем крошечном самоваре-пароходике благополучно провел наконец наш пароход к нашей русской бочке, как раз против агентства; матросы в ту же минуту завели конец каната, и мы живо стали подтягиваться к ней.

С оглушительным жестким лязгом стала развертываться неровными толчками с парового ворота тяжелая железная цепь, которую жадно глотал за собою в глубину спущенный в нее массивный якорь.

Пароход наш в осаде со всех сторон… Воды уж не видно, везде качаются, продвигаются, трутся друг о друга, разукрашенные каюки, огромные барки, окружившие свою добычу… По лестницам трапа, справа и слева, берут нас на абордаж, неистово крича, толкаясь, тузя друг друга, перелезая друг через друга, усатые мусульманское рожи в фесках, чалмах, платках, босоногие, полуголые…

Кажется, сейчас обломят они дрожащие узенькие лесенки и вместе с ними рухнут в море.

Вот они попадали, кто как попал, через борт, через головы соседей, на нашу палубу и наводнили ее, как взятую приступом крепость…

Они хватают и теребят в разные стороны озадаченных пассажиров, вырывают у них из рук багаж и дерутся за них между собою, как за настоящих военных пленников; не успеет бедный путешественник оглянуться, как уже неведомая властная рука, овладевшая его персоною, тянет его силою по трясущимся ступенькам лесенки, на какую-нибудь качающуюся лодку, в то время как другие многочисленные, столь же неведомые и столь же насильственные руки, с криком мести и бранными угрозами уносят на свои лодки, как трофеи победы, его злополучные мешки и чемоданы. Опытные местные люди, впрочем, без всякой церемонии колотят кулаками, зонтиками, палками направо и налево в эту нападающую толпу, которая и не воображает обижаться на столь естественные меры защиты. А тут же, среди этой гогочущей и толкающейся толпы, громадные пароходные краны ворочают, как ни в чем не бывало, свои длинные железные клювы, гремя цепями, пыхтя и свистя струями пара, и выклевывают из глубоких недр трюма легко и спокойно, как бирюльки крючком, одного за одним целые сотни двадцатипудовых рогатых волов и переносят их, так же легко и спокойно, на подплывшие барки, покачивая их, изумленных, растерянных, на широких ременных подпругах, словно младенца на помочах, высоко над волнами моря…

Портовый грузчик

Столпотворение вавилонское и здесь, на палубе, где тащат тюки, гремят цепи, ползут и хлещут веревки, и в каютах, откуда, толкаясь, выбираются пассажиры, и на воде, где безостановочно дышат, несутся, вдвигаются и выдвигаются, грузятся и разгружаются огромные иностранные пароходы и мелкие прибрежные пароходики, где снуют и реют, перекрещивая друг друга, как встревоженные птицы в своем полете, обгоняя, сторонясь, увертываясь, всевозможные парусные суда, каюки, барки и шлюпки… Крик, брань, стукотня, визг, свист и храп пароходных труб наполняют все кругом, и в этом оглушающем хаосе движения и звуков забываешь даже любоваться чудными амфитеатрами надвинувшегося над головой Царя-города…

Жирный важный кавасс[1] русского посольства, расшитый с головы до пяток золотыми шнурами и позументами, вооруженный, как на войну, дорогим оружием, провожает в хорошенький, убранный ковриками каюк нашего молодого спутника, прибывшего из Питера на должность секретаря консульства в Филиппополь.

Мы тоже отправляемся вслед за ним на берег, вместе с парою наших милых спутников, англичан, которые должны в тот же день отъезжать на греческом пароходе из Константинополя в Афины… Англичане эти преоригинальные субъекты. Худенький постный старичок с неимоверно огромным и неимоверно рдеющим носом, одетый с тою домашнею бесцеремонностью, которую дозволяют себе только одни англичане; супруга его, высохшая в мумию, с ног до головы траурная леди, когда-то красавица собою, в таком фантастическом плаще по пятки на своем бесплечем скелете, которого, конечно, не придумала бы ни одна модистка Парижа.

Это – Ричардсоны, богатые владельцы пароходных верфей в Ньюкасле. Супруг, инженер, зачем-то пронесся с необыкновенною быстротой из Варшавы в Крым, осмотрел Керчь, Ялту, Севастополь, побывал в Одессе и теперь, при возрастающих слухах о войне, стремится назад в Англию с такою поспешностью, что не захотел даже осмотреть никогда им не виданного Константинополя, хотя принадлежит к числу весьма образованных и любознательных людей… Мы насилу уговорили наших интересных спутников присесть в нашу коляску, чтобы осмотреть вместе с нами до отхода английского парохода хотя одну Святую Софию. На пароходе мы наняли в драгоманы, по рекомендации капитана, Марко Митровича, славянина, говорящего по-русски, а потому берущего по 10 франков в день вместо 6, и вместе с ним и Ричардсонами полетели на легком каюке к берегу Галаты целою флотилией обгонявших друг друга лодок.

Расфранченные дамы и столичные кавалеры прекомично покачивались на развеселившихся волнах пролива, ухватившись в малодушном страхе за борта быстро ныряющей лодки и жалобно поглядывая на волны; среди этого бесцеремонного торгового шума, запыленных рогожных тюков, закопченных дымом ящиков, среди серых воловьих стад и серой рабочей толпы, чем-то странным и неподходящим выделялись их лакированные саквояжи и чемоданы, их щегольские шляпки в цветах и кружевах, только что взятые из модного магазина.

Галата – старое итальянское предместье Константинополя, а итальянский городок и грязью, и узкостью улиц, и всем характером своим мало разнится от восточного города…

Это – тот же Стамбул, в котором несколько больше европейских лавчонок и несколько меньше азиатских. Сейчас же за таможней нас охватили узкие вьющиеся по горам переулки, битком набитые идущим, бегущим, сидящим и лежащим восточным народом. На всяком шагу открытые кухни; самокрутящиеся вертела жарят баранов и козлят, на огромном деревянном блюде турок-повар в чалме, с засученными рукавами, проворно рубит широким ножом аппетитно пахнущий блин-пирог…

Где ни кухня, там кофейня, где ни кофейня – цирюльня. Толкотня в самом маленьком переулке такая, какую не всегда увидишь на бульварах Парижа. Крики, разговор, смех… Все и все на улице, никто ничем не стесняется, все запружено взад и вперед… Открытую коляску можно достать только наверху, в Пере. Мусульмане возят своих дам только в закрытых каретах, поэтому в Стамбуле нет колясок. Пришлось сесть на воздушную железную дорогу, которая через прорытый туннель сообщает Галату с главною улицею Перы…

Мост через залив Золотой Рог

Там мы наняли за 20 франков в день хорошенькую panier de Nice[2], с бравым кучером-мальтийцем, который знал иностранные языки и достопримечательности Константинополя гораздо лучше нашего драгомана[3] Митровича.

Мы отправились из Перы через нижний мост Золотого Рога, прямо в Святую Софию. На мостах Золотого Рога за каждый проезд берут 6 пиастров и сколько-то за каждый проход; а так как эти мосты – единственные артерии, соединяющие Стамбул с европейскою стороною, и на них никогда не расходится взад и вперед снующая толпа экипажей, всадников, пешеходов, то нужно полагать, что собираются миллионы… Но так как они собираются очень патриархально, прямо в горсть каких-то оборванцев, торчащих посреди моста, то вряд ли муниципальный фиск города Константинополя видит в своих сундуках даже маленькую половину действительного сбора…

* * *

Святая София стоит на холме Сераля, сейчас за знаменитой Портой Оттоманской. С Мраморного моря она первая поражает путешественника своею высотою и громадностью своего купола; но от Босфора, от Перы, от Золотого Рога мечеть Сулеймана, венчающая самый высокий из холмов берега, владычествует над всем Стамбулом, и новичок, прибывающий из России, непременно принимает ее за Софию…

Вот мы, однако, и перед нею. Никакой площади, никакого простора кругом, узенькие переулочки с маленькими домиками, как и везде. Она сама вся застроена пристроечками, придельчиками, примкнутыми к ней стенами, домами, лавчонками. Но в этой грязной варварской обстановке, из этого неопрятного хаоса случайных и глупых построек, перед вами все-таки высится нечто великое и чудное, высится громада, стройность, смелость и красота, которым недаром удивлялись века…

Необъятный центральный купол Айя-Софии, несколько сдавленный сверху, опирается на целую систему меньших куполов, полукуполов и купольчиков, постепенно понижающихся кнаружи.

Айя-София

Четыре высоких минарета на углах придают этой древней святыне христианства воинствующую физиономию истой мусульманской мечети. В Святую Софию теперь уже спускаются, как в пещеру, по северной грязной лестнице бокового входа, полной обломков и сора, возмущающих русскую душу.

Громадные входные двери прикрыты тяжелыми занавесами из полинявшего и изодранного красного сукна, подбитого кожею и украшенного вышитыми строками Корана. С галереей главного входа в храм ведут девять таких наглухо завешанных дверей… Летописцы уверяют, что в древности в Святой Софии было 365 дверей и 365 престолов, но числу дней года…

Над дверями чуть виднеются, сквозя из-под слоя извести, неразрушимые узоры древних мозаик. Мулла надел нам поверх сапог истоптанные кожаные бабуши и приподнял угол тяжелого кожаного занавеса…

Один за одним осторожно пригибались мы под него и входили во храм…

Нас сразу охватила благоговейная таинственность святого места. Мы словно потонули вдруг в его величавой громадной пустынности. Над нами стоял чудный свод каменного неба, тихо сиявшего на нас своим голубым светом сквозь поддерживавший его венец полукруглых окон, а вокруг стлалась целая мраморная площадь, охваченная как стволами векового леса двумя ярусами драгоценных колонн зеленоватого порфира, темно-красной яшмы, серо-пестрых и желто-голубых мраморов из Ливии, Мидии, Фессалии… Каждая колонна – историческая реликвия, когда-то исторгнутая из храма Эфесской Дианы, из Баальбека, из Трои, из Рима, Афин. Целые тысячелетия оставили здесь свои памятники и свои сокровища… Разноцветные мраморы, такого же богатства, такой же красоты, одевают и стены этого колоссального храма… Из мрамора вырезан и крытый павильон падишаха, и обширная галерея для певчих, и изящная, будто бы кружевная, лестница кафедры, и усыпальница султанов… Все эти мраморные постройки совсем не заметны в громадном охвате храма. Сам кажешься себе таким крошечным, ничтожным, подавленным среди его колоссальных размеров… Голос человека словно боится нарушить торжественное безмолвие этой священной пустыни, и мы двигаемся по ней, от одной дивной подробности к другой, в изумлении созерцая ее чудную громаду и не дерзая спугнуть суетою своих речей охватившего нас благоговейного настроения. Какие-то глухие, не смолкавшие звуки, словно назойливое жужжание насекомых, впрочем, неслись из далеких углов храма, нарушая его таинственное молчание. Когда мы приближались к сквозным мраморным навесам, стоявшим около колонн, мы видели коленопреклоненных молодых софт[4], в фанатическом забвении выкрикивавших стихи Корана. Бледные, с запекшимися губами, с разгоревшимися глазами, они раскачиваются и бьют головой в землю на своих молитвенных ковриках целые часы сряду, обратясь лицом к Мекке, позабыв обо всем мире.

Они не оглядываются на нас и не прекращают своих унылых причитаний…

Христианский алтарь вынут, и священный «мираб» мусульман, разукрашенный мрамором, перед которым стоят прикованные железом к стене исполинские, как стволы дерева, расписные и раззолоченные восковые свечи в таких же гигантских подсвечниках, перед которыми висят лампады со страусовыми яйцами и пучками пшеничного колоса, повернут несколько наискось против большого алтаря, как раз на Каабу; доска красного мрамора указывает ее направление.

Турецкие мечети убираются просто. Никаких изображений человека или чего-нибудь живого. Бесценная мозаичная иконопись древней Софии наглухо замазана густым слоем золотой краски, и только четыре громадные мозаичные фигуры апокалипсических шестикрылых серафимов, изображенные на парусах четырех главных пилястр, поддерживающих купол, почему-то оставлены нетронутыми, хотя лица их уничтожены варварскою рукою…

Взамен икон развешаны кое-где по стенам и аркам круглые черные щиты и длинные зеленые таблицы, исписанные золотыми строками Корана, да древние ковры Мекки, расшитые шелками по зеленому фону, освященные прикосновением к камню Каабы…

На одном из старых полинявших ковриков молился, по турецкому преданию, сам пророк Магомет, подлинный Коран которого, переписанный рукою его преемника Омара, хранится доселе в недоступной таинственной библиотеке Святой Софии. Множество железных прутьев и цепей спускаются сверху, и над всею обширною площадью храма, довольно низко над полом почти сплошь висят деревянные треугольники, круги, многогранные звезды, увешанные многими тысячами самых невзрачных, но зато бесчисленных лампад и шкаликов… Очень характерно как неизменный обычай мусульманской мечети, но оскорбительно до боли для глаза художника! Эта гнусная паутина турецкого варварства, раскинувшая свои неуклюжие тенета по всему пространству художественной и исторической святыни, везде торчащая над головою, везде становящаяся между красотой храма и глазом, благоговейно созерцающим ее, все-таки не в силах заслонить собою, как не в силах заслонить все эти нелепые картонные щиты и поношенные ковры, той чудной гармонии линий, той необъяснимой прелести геометрических форм, которыми дерзновенно вздымался над нами колоссальный воздушный купол, осеняющий собою целую площадь, которыми смотрели на нас со всех сторон строгие античные колоннады, поистине достойные чертогов Божьих, и светлые радующие глаз ряды изящных окон…

Этот христианский храм средневековой Византии – прямое наследие художественного гения древних эллинов. «Когда Христос вошел в этот дом, Юпитер только что вышел из него!» – прекрасно выразился о нем один тонкий французский наблюдатель.

На одной из яшмовых колонн нам показали, высоко над полом, резкий и глубокий надруб…

Это Магомет Второй, завоеватель Византии, разрубил каменный столб своею могучею саблею, въехав во храм Софии верхом на коне по горам трупов, говорит легенда. Оттого так высоко и пришелся его удар. А вот немного дальше, на другой колонне, кровавый след его правой руки, облитой кровью изрубленных им врагов… Беспощадные сподвижники Магомета топтали своими конями и внизу, и на хорах храма толпившихся там детей и женщин.

До сих пор на эти хоры без труда можно въехать верхом по просторной и пологой спирали, вымощенной большими плитами и вьющейся без ступеней наверх… На обширных хорах еще больше запустения. Мраморные плиты потрескались и повыгнулись, как волны моря; в разбитые окна свободно влетают птицы, и галки, и голуби вьют свои гнезда под сводом купола… В византийскую старину эти хоры или «палаты» назначались для женщин, которые по обычаям Востока были отделены от мужчин и закрыты от глаз их… «И как это дивно и умно было устроено, – рассказывает один из наивных старинных паломников наших, – женщины стояли за прозрачными занавесками, их лиц и нарядов никто из народа не мог видеть, а они, стоя на палатах, видели все…» Тут же «певчие пели пение пречудное и стройное и ум превосходящее», то действительно чудное пение, которое когда-то пробрало даже грубую шкуру дикаря-славянина и заставило его забыть излюбленных Купал и Перунов.

В глухом углу хор мы наткнулись на гробовую плиту Генрико Дондоло, дожа венецианского, почти столетнего слепца, который вероломно обратил силы христиан-крестоносцев на разрушение и расхищение христианской империи. «Человек весьма мудрый и весьма сильный, хотя и слепой, но провидящий многое и во мраке глазами ума», – выражается о нем в благоговейном ужасе греческий летописец.

На хорах уцелело много мозаичных арок, очищенных от той грубой золотой краски, которою покрыла их безжалостная рука турецкого фанатика. По этим удивительным образцам можно судить о красоте, вкусе и роскоши во внутренней отделке древнего храма… Несокрушимые тысячелетиями ковры из каменьев самоцветных, во всей волшебной пестроте и красоте своих красок, в строгих художественных линиях своих фигур, одевали когда-то сплошным драгоценным убором весь этот необъятный свод, все эти купола, арки и ниши, столбы и стены…

Сторожа-турки, более нечестивые, чем Омары, систематически ковыряют теперь из обнаженных арок эти цветные камушки, пережившие народы и царства, и горстями продают их потихоньку посетителям-туристам. И я был настолько малодушен, что тоже протянул двуфранковик гнусному святотатцу в обмен за пригоршню бесполезно награбленной святыни, вместо того чтобы схватить его за шиворот и сбросить вниз головою с хор.

* * *

От настоящей древней Святой Софии, можно сказать, уцелел только ее чудный каменный скелет. Первый раз она основана была еще равноапостольным Константином в IV веке, но церковь была деревянная и сгорела во время одного из опустошительных византийских пожаров. Какова она была при Юстиниане, вторично создавшем ее в дни своей юной славы, повествуют нам умиленные летописцы. «Ум человеческий не может ни сказать, ни вычесть, как она велика и прекрасна», – говорили о ней наши старинные путешественники. «Император соорудил великое и несравненное здание, которому подобного не представляет история, соорудил церковь Святой Софии, величайшую, великолепную, изящную, для описания которой не найдешь и слова», – свидетельствует современный Юстиниану греческий историк.

Ее 365 престолов были окованы серебром и золотом, покрыты драгоценными камнями; ее бесчисленные двери были вылиты из позолоченной бронзы и меди; в стены ее были проведены многочисленные колодцы ключевой воды. Главный алтарь ее был украшен золотою трапезою, осененной золотым шатром, чудной чеканки и обвешанной драгоценными венцами императоров на тройных золотых цепях. Эту знаменитую во всем христианском мире трапезу похитили во время 4-го Крестового похода венецианцы Дондоло, и предание говорит, будто бы ее и теперь можно видеть в тихую погоду на дне Мраморного моря, куда она погрузилась вместе со всеми награбленными венецианцами сокровищами во время кораблекрушения, постигшего нечестивых святотатцев. Характерно рассказывает об этом ограблении христианами христианской святыни современный ему русский летописец.

«Внидоша во святую Софию и одраша двери и рассекоша амвон, окован бо бяше весь сребром, и столпы сребряные 12, а 4 киотные, и тябло иссекоша, 12 креста, иже бяху над олтарем и межи ими шипки яко древо выше мужа, и преграды олтарьныя межи столпы, а то все сребряно; и трапезу чюдную одраша, драгий камень и великий жемчюг, а самую неведомо камо деша, и 40 кубков великых, аже бяху пред олтарем, и паникадила, и светила, все то сребряно, яко не можем числа исповедати, со празничьными суды безценными служебными, и еуангелия же и кресты честные, и иконы безценныя, все одраша; и под трапезою сокровище найдоша, 40 кадей чистого злата, а на палатех во стенах и судохранильници неведомо колико злата и безценных суд, яко несть числа».

Интерьер Айя-Софии

Тысяча клириков состояли при этом необыкновенном храме, который по справедливости величался греками «великою Церковью». Постройка его обошлась Юстиниану около 3¹/₂ миллионов наших рублей и продолжалась 6 лет, под руководством знаменитейших зодчих того времени, Анфимия Траллеского, Исидора Милетского и Игнатия Магистра.

«Слава Господу, который сподобил меня свершить такое великое дело! Я превзошел тебя, Соломон!» – горделиво воскликнул великий император-строитель, когда патриарх освятил новосозданный им храм.

Слава Святой Софии разнеслась по всему миру и везде в христианских странах Востока, у нас в Киеве и Новгороде, точно так же, как в Никее или Трапезунде, стали воздвигать наподобие ему храмы Святой Софии, Премудрости Божией…

Святая София стала самым полным художественным воплощением религиозной мысли восточного христианина, чертогом Божиим, из каменьев самоцветных неизобразимой красоты, необъятных размеров, чудесно покрытым сверху словно нерукотворным сводом неба, населенным сияющими, как солнце, ликами ангелов и святых мужей; стала, одним словом, идеалом церковного зодчества для всего православия, «каноном церковной архитектуры», как метко выразился о ней один духовный писатель… Нельзя сомневаться, что именно в «Великой Софее, что строил Устиньян-Царь», в этом храме храмов, были очарованы и пленены духом языческие послы нашего Владимира. «Видехом тамо неизглаголанную красоту церкве, и пения, и одежды иерейския их… не ведяще, на земле или на небе быхом. И несть таковые красоты и славы нигде же на земле…»

Перед такою великою святынею христианства не могли не благоговеть даже суровые завоеватели… Магомет II, омыв реками крови мраморы христианского храма, торжественно воссел на престол Святой Софии, не выпуская из руки своей окровавленной сабли, и приказал воссылать молитвы Магомету.

С тех пор Айя-София стала первым святилищем Стамбула, как была она до того первым святилищем Константинополя. Доходы ее сделались громадны; говорят, сам султан уплачивает ей до сих пор более 1000 левов церковной подати, и на доходы эти содержатся при мечети множество духовных школ, больниц, странноприимных домов, столовых и приютов для бедных… С тех пор и до сего дня, восходя для молитвы по высокой мраморной лестнице мираба, преемники Магомета всегда держат в одной руке книгу закона Магометова, а в другой обнаженную саблю, в память о той исторической сабле, которая взяла когда-то с кровавого боя столицу христианских императоров…

Одна поэтическая легенда связана в Святой Софии с воспоминанием о грозном часе пленения турецкого… Когда азиатские варвары ворвались под мозаичные своды святилища и стали с исступленными криками колоть и рубить толпившийся народ, священник, служивший обедню, взял чашу с Святыми Дарами и спокойно направился с нею к боковому приделу храма…

Не успели турки занести на него свои окровавленные сабли, как расступилась стена храма и поглотила в себе бесстрашного служителя Божия.

И греки, и сами турки верят, что он до сих пор читает в глубине своей мраморной стены молитвы над святою чашею, иногда доступные благочестивому уху, и что наступит день – неизбежный день христианского торжества и погибели неверных, когда разверзнется вновь чудотворная стена, и из нее выйдет опять к восставленному престолу Софии, Премудрости Божией, священник со Святыми Дарами…