В девять утра Дроздов и Владыкин уже сидели в школьной смотровой перед монитором, на котором хорошо просматривался интерьер кабинета физики. Мария Петровна была предупреждена о неразглашении кому-либо информации об их секретной миссии.

Чуть позже появились Янусов и Сева. Потомок йонов выбрал место в углу, где, по его мнению, они были бы наименее заметны, и снова строго-настрого предупредил: после включения видеохрона не двигаться и не разговаривать даже шёпотом. Учебные столы и стулья были предварительно составлены у стен, чтобы освободить середину комнаты.

Сева довольно долго возился с настройкой. Тем не менее скоро в кабинете физики обрисовалась гостиная в доме Воскобойникова, освещённая трёхсвечовым канделябром, стоящим на большом овальном столе. Угол с наблюдателями прикрывало фортепьяно.

Какое-то время гостиная была пуста, правда откуда-то доносились голоса, и это вселяло надежду, что операция не пройдёт впустую.

В смотровой тоже царило напряжение. Когда вместо кабинета физики глазам полицейских явилась купеческая гостиная, Дроздов ахнул про себя, а Шериф засопел и осторожно кашлянул, прикрыв рот ладонью: вовремя вспомнил Севкино предупреждение.

Ожидание затягивалось. Янусов было заёрзал нетерпеливо, но Сева оглянулся, и он притих. Спустя мгновение портьера на двери была откинута решительной рукой, и один за другим в гостиной появились все Воскобойниковы, продолжая начатый ранее разговор. Старший нёс в руке большой кожаный саквояж, больше похожий на пузатый чемодан.

– …что ты нам рассказал, друг мой ситный, – сказки для наивных людей, – говорил седобородый Евграф Васильевич, ставя саквояж на стол. – Спасибо, всю дорогу развлекал, а мы уши развешивали…

– Ну как же, Евграф Васильевич, – сказал Григорий Емельянович. Он шёл сразу за прадедом, – какие сказки? Вы же видели, откуда я появился.

– Видели, – подтвердила Олимпиада Прокопьевна, усаживаясь на диванчик вместе с Пантелеем. – И откуда, и как. Демон ты огненный! Прельститель окаянный!

– Престидижитатор он, – заявил Пантелей и на удивлённо-вопросительный взгляд отца пояснил: – Фокусник, манипулятор. Циркач! Светом и громом обставил своё появление, а на самом деле – просто охотник за чужими сокровищами. Их, охочих, сейчас развелось в России, как блох на уличной собаке.

– Я же не скрываю, что приехал в Благолепинск искать наследство, – Григорий по-прежнему обращался к старому Воскобойникову. – Мне отец, ваш внук, про него рассказывал. И бабушка Соня, вдова Пантелея, – он кивнул в сторону своего деда, который лет на двадцать был его моложе, – тоже. Они ещё говорили, что исчезли вы бесследно, я потому и кинулся в ваше время, чтобы след не потерять. А свет и гром – к ним я не причастен никоим образом.

– Матушка, ты слышала, он Софью вдовой назвал? – обиделся Пантелей. – Похоронил уже меня, сволочь!

– Сиди! – удержала Олимпиада Прокопьевна сына, пытавшегося вскочить. – Отец разберётся.

– Ну ладно, допустим, увидишь ты наследство, оно тут, – старый Воскобойников похлопал саквояж по кожаному боку и хитровато прищурился, – а как думаешь вернуться в своё время?

– Честно говоря, понятия не имею. Вообще-то раз уж я здесь с вами, то, наверно, могу и не возвращаться. С женой я в разводе, дочь выскочила замуж, не спросясь, так что я один, аки перст. Глядишь, чем-нибудь вам помогу, тем более что всем вам угрожает опасность.

– Э-э, мил человек, вот ты себя и выдал. Остаться с нами решил – до удобного случая. Панька, вяжи мошенника!

Пантелей мгновенно вскочил и заломил Григорию руки за спину.

– Мамань, давай свой платок!

Олимпиада Прокопьевна сдёрнула с плеч большой печатный плат и помогла сыну связать Григория. Тот вообще-то не сопротивлялся. Только сказал:

– Глупость вы совершаете. Большевики победят и всех богатых вырежут под корень. Бежать надо. В Америку. Там – злейшие враги большевиков!

– Врёт он всё, батя! – сказал Пантелей, усаживая Григория на стул в углу гостиной. – Дутовские казаки краснопузых погонят в хвост и гриву. Чехословаки железную дорогу захватили – так что садись и езжай до океана. А там, ежели захочется, – на пароход и – ту-ту-у! Только нас и видели! Хоть в Америку, хоть в Австралию.

– Чего ж бежать, ежели красной сволочи жить недолго? – возразил Евграф Васильевич. – Мы – русские, наша земля – тута и нигде больше. – Он погладил бок саквояжа. – Ладно. Оставим себе на прожитие, остатнее до лучших времён спрячем. Да так, чтоб никто не докопался. Знаю я, где надёжно.

Воскобойников открыл саквояж, выложил на стол два объёмистых кошеля-«лопатника», снова защёлкнул замки.

– Вы тут посторожите нашего «родственничка», а я съезжу схороню, как задумано.

– Бать, может, его тоже схоронить? – кивнул Пантелей на Григория.

– Нет! Мы – не убивцы! Пущай живёт! Поймёт, что ничего не обломится, и пойдёт своей дорогой.

Воскобойников ухватил саквояж и вышел.

– Матушка, не пора ли перекусить? – Пантелей с хрустом потянулся. – С утра ни крошки во рту. Да и наливочка бы не помешала.

– Пойдём, сына, в столовую, пойдём, родной, там ужо всё накрыто.

Пантелей проверил, хорошо ли связан родственник, и они ушли. Григорий Емельянович остался сидеть на стуле. Немного погодя он огляделся и начал крутить руками, стараясь освободиться. Вскоре ему удалось ослабить узел на запястьях, а ещё через полминуты свёрнутый в жгут платок был уже у него в руках. Воскобойников отбросил его и вдруг шагнул к фортепьяно.

– Владимир Николаевич! – позвал он. – Вы тут? Я вас чувствую.

Над верхней крышкой инструмента проявились две головы – Янусова и Севы.

– Как я рад вас видеть! – воскликнул Григорий. – Вы здесь с самого начала? – Янусов кивнул. – Значит, знаете, в какой переплёт я попал. И не представляю, как из него выпутаться.

– Вернуться хотите? – спросил Сева.

– А это возможно?

– Надо пробовать.

Воскобойников осторожно протянул руку над крышкой фортепьяно в сторону спасателей. Пальцы засветились, обросли искрами. Рука отдёрнулась сама.

– Пожалуй, это будет непросто, – сказал Григорий, дуя на пальцы. – Жжётся. К тому же я даже не предполагаю, где прадед спрячет наследство, а ни с чем возвращаться – как-то некомфортно.

– О каком комфорте вы говорите?! – воскликнул Сева. – Оставаться смертельно опасно! Скажите им об этом!

– Пытался – не верят! А вы их не спасёте?!

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – сердито сказал Владимир Николаевич.

– Что? – не понял Григорий Емельянович.

– «Золотой телёнок», – пояснил Янусов. – Классика!

Неожиданно портьера на двери отпахнулась и появился Пантелей с револьвером в руке:

– Так-так-так… У моего «внука» есть сообщники!..

Он поднял револьвер, но выстрелил или нет, осталось неизвестно: Сева нажал на выключатель.

В смотровой Шериф шумно вздохнул и вытер платком потное лицо.

– Ну, Севка! Ну, Самоделкин! Какое кино сварганил!

Дроздов откинулся на спинку стула, помолчал. Потом вздохнул:

– Даже не знаю, как дальше быть. Давай обсудим ситуацию.

– А чего тут обсуждать? – ухмыльнулся майор. – Миссия Воскобойникова… нынешнего Воскобойникова… невыполнима. Прадед спрятал ценности неизвестно где, и ему вряд ли расскажут. Счастье будет, если этот мóлодец его не замочит. А то шлёпнут и где-нибудь у нас под боком закопают. Хотя бы тут, под окнами школы. Кто в то время стал бы разбираться?!

– Не исключено. Красногвардейцы тогда в Угорье действительно расстреляли жену и сына Воскобойникова. Про нашего попаданца сведений нет. Возможно, не взяли. Куда он подевался – не знаем. Старика оставили в живых, видимо, чтобы выпытать, где ценности. А он из-под замка тоже исчез неизвестно куда. И что получается? Получается, майор, уравнение с двумя неизвестными.

– Ты мне высшую математику не припутывай. Я же говорил: три «глухаря». Мозги включать надобно, наши, полицейские.

– Дегтярёвские тоже пригодятся, – заметил Дроздов.

– Дегтярёвские? А-а, Севкины. Да уж, без него не обойтись. Вон Янусов с ним совещается.

В кабинете физики действительно шло импровизированное совещание.

– Рисковать Григорию нельзя, да он, мне кажется, и не будет, – сказал Сева.

– О чём говоришь! Ему же и так не доверяли, а теперь и подавно.

– Да нет, наоборот. Наше исчезновение из комнаты как раз и будет для Пантелея доказательством, что Григорий говорит правду. Поверить, конечно, трудно, однако придётся. И он должен им сказать, что красные расстреляют Пантелея и его мать.

– Это факт?

– Рамон, то есть Роман, говорит, что узнал из следственного дела.

– А что – про старика? Про драгоценности?

– Про это – ничего! Да и что вам-то за дело до драгоценностей? Это наследство Григория Емельяновича.

– Я сам знаю, до чего у меня есть дело, а до чего – нет! – отрезал Янусов.

И тут вдруг Сева увидел, как из нагрудного кармана его летней рубашки выглянула круглая дымчато-серая голова с ярко-красными глазами. Выглянула, пропала, снова выглянула.

«Сказать или нет? – подумал он. – Если сказать – Янусов может потребовать объяснений, что, да как, да почему, и ещё неизвестно, во что это выльется. Во всяком случае, кому-то будет очень неприятно…»

И тут он почувствовал, как у него самого что-то зашевелилось в левой стороне груди, возле сердца. Сева скосил глаза и обнаружил полупрозрачное белое перо с чёрной оторочкой, высунувшееся из-за края футболки. «Этого только не хватало!» – испугался он. Перевёл взгляд на Янусова и понял, что красные глаза направлены именно на перо. Но ещё больше испугало и удивило его то, что Владимир Николаевич глянул на карман и, похоже, тоже увидел своего дракончика.

Неужели Янусов – наш?! В смысле такой же потомок древних, только другого склада. Типа два брата – Авель и Каин. И душа его тоже генерирует, но не белых птиц, а серых драконов. Тёмную энергию! Мгновенно вспомнился большой дракон, погнавшийся за белой птицей из развалин театра, а Янусов-то – директор театра! Не он ли создатель того дракона? Думали, что хозяин, а он – создатель! Если да, то что теперь делать ему, Севе, со своей пернатой? Как её спрятать, пока не случилось беды?

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Севы. И кто знает, может быть, повлияли они, может, по какой другой причине, но и голова с огненными глазами, и белое перо с чёрной оторочкой одновременно скрылись под рубашками. А Сева и Янусов также одновременно облегчённо вздохнули и переглянулись.

– Я засёк время отключения, – сказал Янусов.

– Зачем? – удивился Сева. – Настраиваться надо по их часам.

– Я по ним и засёк. Ты не заметил часы на камине? Они показывали пять часов двадцать минут. Судя по темноте за окнами, там был вечер. Это может пригодиться?

– Может. Если всё-таки решим выходить на связь, это будет реперная точка.

– Какая точка?! – не понял Владимир Николаевич.

– Ну, иначе сказать – опорная. Дату мы знаем, а по часам можно ориентироваться в сутках. Давайте только договоримся, что делать дальше. Из чего исходить, на какое время настраиваться. И стоит ли вообще настраиваться?

– По-моему, выбор у нас небольшой. Наш Воскобойников после этого, – Янусов кивнул на пространство кабинета, – либо жив и пользуется доверием своих предков, либо они ему по-прежнему не верят с соответствующими последствиями. Для последнего у них есть основания: Пантелей же объявил его циркачом-манипулятором.

– Ишь ты, Янусов, каков! – восхитился в смотровой Владыкин. – Ему надо не театром руководить, а в уголовке служить. Такой аналитик пропадает!

– Без Балагулов, по-моему, нам не обойтись, – подумав, сказал Сева.

– Кто такие? – спросил Владимир Николаевич. – И почему без них не обойтись

– Они могут всё! Они – маги и волшебники.

– Я в эту чушь не верю!

– А в видеохрон поверили?

– Это наука и техника, а магия – антинаучна!

– Может быть, и так, но она действует.

– В магию не поверю, пока не увижу собственными глазами, – стоял на своем директор театра. И тут же добавил: – Впрочем, и тогда не поверю.

– Можете не верить, дело ваше. Между прочим, в вашем доме нечистью пахло.

– Какой ещё нечистью?! Что ты мелешь?! – взорвался Янусов. – Крысами, что ли?!

Сева так внимательно посмотрел на него, что тот неожиданно для самого себя смутился:

– Извини. Но, согласись, твои слова тоже выходят за рамки.

– Проехали. Но вопрос остаётся: мы будем пробовать вернуть Воскобойникова через видеохрон?

– А гарантии безопасности? Прошлый раз отделались травмами. Нам нужен ещё и летальный исход?

– Вот поэтому повторяю, – с нажимом сказал Сева, – без Балагулов не обойтись.

Внезапно в кабинете резко потемнело. Янусов и Сева одновременно взглянули на окно. За двойными стёклами клубилось что-то тёмно-серое, почти чёрное, красными проблесками напоминающее упавшую с небес тучу, насыщенную электричеством. И клубоворот этот вдруг сопроводился пронзительным свистом, от которого заложило уши.

– Закрой глаза и не двигайся, что бы ни случилось, – резко сказал Янусов и осторожно двинулся к окну.

– Это опасно! – сдавленным, как от испуга, голосом просипел Сева.

– Делай, что сказано! – рявкнул директор театра.

Владыкин и Дроздов, сидя у монитора, видели, как он оглянулся, наверное, чтобы убедиться в выполнении команды, потом дотянулся до форточки и распахнул её. Свист прекратился, чёрное нечто немедленно начало втягиваться в кабинет, по спирали с головы до ног обволакивая человека. Вот уже Янусов весь скрылся под косматыми клубами непонятной сущности, однако стоял не двигаясь, пока вся «туча» не вползла внутрь помещения. А затем полицейские не поверили своим глазам: сущность истаяла, словно впиталась в человека. В кабинете посветлело, и за окном всё стало по-прежнему. И Янусов стоял, опершись руками о подоконник. Только теперь директор театра был абсолютно чёрным.

Владыкин и Дроздов затаили дыхание, словно могли случайно помешать происходившему в кабинете физики.

Постояв ещё секунд пять-шесть, Янусов повернулся.

– Мама моя Россия! – дружно сказали полицейские офицеры, увидев, как сверкнули красным светом огромные, в пол-лица, глаза ещё недавно обычного человека. Они не усомнились, что он перестал быть обычным. А вот каким стал – вопрос, на который, без сомнения, придётся отвечать. И чем скорее, тем лучше.

Между тем красные глаза погасли, и Янусов принял свой прежний вид – интеллигентного человека средних лет в летней цветной рубашке и белых брюках.

Он легко подошёл к столу, за которым, зажмурившись, сидел Сева.

– Всё, мой друг, можно смотреть, – мягко, почти ласково сказал Янусов.

Он дотронулся до плеча Севы, и того передёрнуло, как от удара током.