Хасанов раздражённо отбросил стек, которым обрабатывал глиняный бюст казачьего полковника Цурканова, вгляделся в жёсткие черты его лица и со вздохом неудовлетворённости накрыл скульптуру полотняной накидкой.

Не получается!

Да, есть суровая непреклонность, даже некоторая нотка жестокости в рисунке профиля, в слегка выдающихся скулах, намекающих на присутствие восточной крови, в прищуре глаз, в складках возле носа, но Хасанову этого было мало. Источников образа Цурканова осталось ничтожное количество: две очень бледных групповых фотографии да чудом сохранившийся в областной библиотеке экземпляр казачьей газетки. И ещё – несколько народных баек. За годы прежней власти многие её функционеры постарались вытравить память о мятежном полковнике, но в результате оказалось, что это им не по силам. Те же байки красочно описывали мужественное поведение избранного председателя Комитета народной власти перед разъярёнными большевиками; они, байки, собственно, и подвигли Владимира Ильича на создание бюста. Причём заказа не было: влюбившись в героя, он делал скульптуру на свой страх и риск, надеясь предложить её администрации города, главой которой стал некто, по слухам, из казачьего сословия. Тем более что в этом году сто лет со дня гибели полковника.

Правда, в тех же байках о его смерти сказано очень туманно. Мол, явившись с членами Комитета в штаб большевиков, он застрелил их командира Симановского, именем которого потом назвали улицу, посёлок и район, а сам со своими спутниками закрылся в соседней комнате и обратился к Богу за помощью. Когда же большевики ворвались туда, в комнате никого не оказалось: Господь помог и вывел народных заботников из-под меча окаянных красных. Но, известно, фантазия у людей безгранична – в народных байках и сын последнего российского императора, царевич Алексей, остался жив и жил аж до 1956 года, и Василий Иванович Чапаев не утонул, так что судьба Цурканова осталась покрыта мраком. Как, между прочим, завеса времени укрыла и судьбу каравана беженцев от красного террора. Ушёл караван в степь и исчез – с той поры о нём ни слуху ни духу.

Но скульптора история беженцев не волновала – Хасанов был недоволен своей работой, потому что не получалось вложить в художественный образ героизм не офицера, участника Первой мировой войны, а – человека, не отступившего в самой безнадёжной ситуации. На войне смерть ходит по пятам и притупляет чувства, в мирной жизни смерть, заглянув в лицо, чувства обостряет. И вот это обострение Владимиру Ильичу в руки не давалось. А началось оно с недавнего неожиданного визита каких-то любопытных девчонок. Впрочем, слово «визит» тут некорректно: он ведь сам их пригласил в мастерскую. И начало положило не пребывание гостей в мастерской, а разговоры о зависти. Хасанов вдруг обнаружил, что с некоторых пор и сам стал завидовать успешности коллег, их популярности и, чего греха таить, гонорарам. Пожалуй, с того и поползла вниз его уверенность в своём таланте; он всё больше ощущал, что то светлое и радостно-яркое, что наполняло душу во время работы, постепенно теряет краски, становится раздражающе серым.

Девчонки своими вопросами открыли ему глаза на себя самого.

День неспешно стекал к вечеру. Пора было зажигать свет, но Хасанов решил пройтись, проветрить голову. Закрыв мастерскую, он направился в соседний переулок, протянувшийся на два квартала от Ейской до Реки. Раньше назывался переулком Интернационалистов в честь воинов-афганцев. Наверно, потому, что с ним соседствовали: в первом квартале гарнизонный Дом офицеров, а во втором – небольшая площадь Победы с мемориалом. Однако в 1997-м православная церковь отмечала 200-летие Святителя Иннокентия, впоследствии митрополита Московского, и городская власть, как водится, по желанию верующих трудящихся, переименовала переулок в его честь. В сквере возле Дома офицеров была установлена поясная скульптура Святителя, изваянная Владимиром Ильичом (источником, кстати, послужила единственная фотография уже старого митрополита).

Маршрут прогулки Хасанова не отличался изобретательностью. Скульптор шёл к Реке по одной стороне переулка, несколько минут проводил в беседке на набережной и возвращался по другой стороне до Святителя. Здесь он садился на одну из трёх скамеек, стоявших по бокам и с тыльной стороны памятника, и сидел в размышлениях иногда по целому часу.

Памятник ему нравился. Критики в своё время посчитали его большой творческой удачей Владимира Ильича. За неё он получил губернаторскую премию. С тех пор прошло двадцать лет, были и другие успешные работы, но с этой скульптурой у Хасанова сложились особые отношения. В трудные моменты творчества, да и просто жизни, он всегда приходил к Святителю, обращался к нему за советом и помощью, как к живому человеку, и не было случая, чтобы после такого свидания дела не шли на лад.

Сегодня он даже не пошёл к Реке, а сразу сел на скамейку с правой стороны памятника, поближе к руке Святителя, приподнятой для благословения. Посидел, складывая в уме обращение, – чтобы кратко и ясно, без двусмысленностей, сказать его высокопреосвященству о своей проблеме, попросить совета, а может быть, и помощи. Главная мысль: хочется ему представить современникам живого Цурканова, гражданина и человека. Чтобы нынешние люди, многие из которых ничего о нём и знать не знают, прониклись его высоким духом и полюбили, как полюбил он, скульптор Хасанов. А для этого ему надо преодолеть ту серость, что охватила душу.

Разговаривал Владимир Ильич с памятником, конечно, не вслух. Пускай рядом никого в этот час не было, тем не менее ему не хотелось, чтобы кто-нибудь случайно оказался свидетелем и подумал о нём как о психе. Он предполагал, что и в этот раз всё будет как обычно: он поделится со Святителем своими переживаниями, и тот подскажет нужный путь. Поэтому появление в сумеречном воздухе радужной арки, охватившей всю площадку вокруг памятника, стало для него полной неожиданностью. Арка переливалась не семью привычными цветами, а десятками, сотнями красочных нюансов, и, казалось, каждый из них издавал свой звук, слагавшийся в невыразимо сложную и прекрасную симфонию. Внутри арки клубились белоснежные кучевые облака, сквозь них, вернее, в прогалы между ними, появлялись и таяли какие-то картины – то леса, то желтеющие нивы, то отражающая небо гладь воды; сам Святитель словно парил в этих облаках, и его пальцы, сложенные в знак IС-ХС («Иисус Христос»), благословляли этот призрачный мир.

Владимир Ильич почувствовал, как внутри него что-то зашевелилось, раздвигая грудную клетку, и вдруг, подобно птице, расправляющей крылья, вырвалось наружу, увлекая его под арку, в сияющие кучевые облака.

«Неужели умираю?!» – успел подумать он и потерял сознание.

Арка схлопнулась, сияние погасло, и дотоле сумеречная темнота вокруг памятника стала непроглядной.

Случайными свидетелями происшествия оказались Варя Белова и Даша Антонова, возвращавшиеся домой.

Дойдя до переулка Святителя Иннокентия, они обратили внимание на странные переливы света возле памятника, а Варя внутренним слухом восприняла обращение скульптора к Святителю.

– Молится он, что ли? – спросила Даша. Она тоже что-то услышала.

Подруги остановились в нерешительности – подойти к Хасанову (вдруг ему нужна помощь?!) или пройти мимо? – и тут внезапно на сияющем фоне арки нарисовалась тень птицы. Она мгновенно выросла до размеров крупного лебедя и столь же стремительно уменьшилась, словно улетела вдаль. Девочки уловили отчаянную мысль Владимира Ильича: «Неужели умираю?!», и всё исчезло.

Когда они подбежали к памятнику, возле него никого не было. Бросились со всех ног к Дому художника, звали – без толку: Хасанов пропал без следа.

– Ну и что теперь делать?! Бежать в полицию? – расстроилась Даша.

– А что мы там скажем? – резонно возразила Варя. – Нас просто на смех поднимут.

– Вот ёшки-матрёшки! И помочь– то не можем!

– А ты заметила, Даш, как она похожа на ту, что мы видели возле театра?

– Может, и вправду та самая…

– Улетела и скульптора прихватила? – нервно засмеялась Варя.

– Может, и прихватила… Только вот куда она могла улететь?