Рамон сидел за рабочим столом в учебном классе, поглядывая на мальчишек и девчонок за соседними столами – вчерашних школьников, ставших курсантами школы полиции. Ему тоже исполнилось всего-то девятнадцать, но рядом с ними он казался себе переростком, хотя в общении с Севой и девчонками ничего подобного никогда не испытывал. Может быть, потому, думал он, что друзья его оказались людьми особенными, по крайней мере с необычными способностями. В отличие от него самого, простого угорьевского парня. Да, конечно, он неплохо поёт и песни сочиняет, но сейчас кто только не сочиняет, а поющих вообще пруд пруди! Но ведь ребята его не чураются. Даже Даша, которая, как недавно выяснилось, способна летать…

– …Для вас, Роман Величко, есть особое задание. – Ведущий занятие капитан полиции похлопал по тонкой серой папке на столе. – Вы ведь из Угорья?

– Так точно! – вскочил Рамон. Ему было неловко, что за своими мыслями он многое пропустил.

– Вы мечтаете заняться разыскной деятельностью. Я не ошибаюсь?

– Так точно!

– Так точно «нет» или так точно «да»? – засмеялся капитан, приведя Рамона в ещё большее смущение. – Да вы садитесь, садитесь… – Он открыл папку, перелистал несколько бумажек. – Я даю вам очень старое дело. В своё время оно закончилось ничем. Попросту, по-нашему, висяк. Но оно связано с Угорьем. Попробуйте пройтись по нему ещё раз – вдруг что-то зацепите. Получится – будет большой плюс в вашу курсантскую копилку, ну а нет – что ж… Ляжет обратно в архив.

– Разрешите вопрос?

– Пожалуйста.

– Если мне по ходу расследования понадобится выехать в Угорье или ещё куда-нибудь…

Капитан остановил Рамона движением руки:

– Вопрос ясен. Напишете мне докладную с обоснованием. Если доводы будут убедительны, получите командировку.

Дома в общежитии Рамон сразу же вынул из сумки серую папку. «Дело № 1428/043. Чумаков Феликс Петрович», – значилось на бумажке, наклеенной в центре картонного прямоугольника. Написано от руки, небрежно или торопливо, потому что буквы и цифры были неравной высоты и даже наклон имели неодинаковый. Чумаков… Чумаков… Уж не тот ли гений с белой птицей? Ну конечно! Того тоже звали Феликсом Петровичем! Что же этот гений натворил, что на него завели уголовное дело да и не смогли закончить?

Дело оказалось запутанным и странным.

В папке были подшиты вырезки из благолепинских газет как дореволюционного времени, так и периода Гражданской войны – публикации стихов Чумакова и рецензий на его спектакли. Рецензии были сплошь хвалебными, а стихи отличались острой, даже резкой критикой царских чиновников вплоть до губернатора, и Рамон подивился смелости автора и редакторов газет, печатавших такие фельетоны. Ему доводилось читать в советских исторических романах о жестоких расправах царизма с инакомыслящими, и он искренне им сопереживал. А тут человек буквально смешивал с грязью существующий режим и преспокойно себя чувствовал. Никаких тебе арестов, никаких штрафов и закрытий газет, не говоря о более суровом наказании типа тюремных сроков или каторги.

Зато революционная власть с инакомыслием не церемонилась. Газета «Благолепинское утро» напечатала не сатирические стихи, а всего лишь письмо Чумакова с протестом против внесудебных расправ красногвардейцев с казачьими семьями (казаки, как он понял из других заметок, устроили мятеж против новой власти, и ей, этой власти, пришлось вызвать подмогу; из письма же Чумакова явствовало, что прибывшие красногвардейцы устроили в городе настоящую резню), и следующая вырезка уже из другой газеты известила читателей о закрытии «Благолепинского утра», аресте редактора и автора письма «за контрреволюционную деятельность». За Чумакова вступились было ещё две газеты, приведя в пример его сатирические стихи о самодержавии, то есть поясняя, что он-то как раз является революционером, а не наоборот, и обе немедленно были закрыты. Правда, с ними обошлись без арестов.

А потом к Благолепинску подошли белогвардейские части адмирала Колчака, и большевики отступили к Угорью. К счастью, они не успели расстрелять всех арестованных, но, к несчастью, увели оставшихся с собой. В том числе и Чумакова.

До сих пор всё происходило в логике исторических событий. А вот дальше началась какая-то ерунда.

В Угорье Чумакова допрашивал некий Янусов, командир отряда красногвардейцев, но допрос не был доведён до конца, потому что на командира кто-то совершил нападение, и арестованный сбежал, буквально на глазах у нескольких красногвардейцев. Из докладной командира «Эскадрона красных казаков»:

«…пустилися в погоню. Убежавший был на прямой видимости. Я приказал не стрелять, чтобы взять контру живьём, и мы его уже почти догнали, но нас остановила и ослепила нежданная вспышка света непонятного происхождения, а когда мы проморгалися, убежавшего след простыл…»

На этом месте знакомства с содержимым папки Рамон задумался. Вспомнил картину допроса неизвестного, которую наблюдали они с Севой. По всему выходило, что они стали свидетелями того самого «нападения», после которого Чумаков сбежал в неизвестном направлении. И тут же возникли вопросы. Первый: кто ему и как помог? Второй: куда именно сбежал арестованный поэт и режиссёр? По первому пока полная неизвестность, а вот по второму стоило порассуждать.

Скрыться из Угорья можно только в сторону леса, а значит – Тихого омута, во всех других направлениях – поля да луга: человек виден как на ладони да самого горизонта. Побеги́ Чумаков по какому-то из этих направлений, его бы мигом догнали. Однако не случилось. Ну ладно, была вспышка. Что за вспышка? Непонятно. Пока отставим. Сколько времени нужно, чтобы проморгаться? Едва ли больше минуты. За это время Чумаков мог пробежать даже по накатанной дороге метров двести, не больше. И что – этого расстояния хватило, чтобы исчезнуть? Решительно нет! Значит, всё-таки бежал он к лесу, к Тихому омуту. А в лесу что имеется? А в лесу, как теперь известно, имеется усадьба Балагулов. Если верить хозяевам, то она и тогда была и даже имела свою историю, аж со времён восстания Пугачёва.

Уфф!.. Рамон потёр виски. Со вторым вопросом он, похоже, справился. Что касается первого, то, судя по всему, Чумакову помог кто-то из Балагулов, возможно, сам Яков Иванович. Использовал свою невидимость. Надо только проверить, был ли он в то время в Угорье. Он, Рамон, конечно, уверен, что был, но уверенность к делу не подошьёшь. Нужны хотя бы показания самого Якова Ивановича. А для этого как раз и требуется командировка в родные пенаты. Да и Севку с его прибором надо бы прихватить.

Рамон вернулся к содержимому папки.

Так, объяснительная Янусова. Он, конечно, наврал о нападении, а уж своё поведение обрисовал самыми яркими красками. Не допрос, а беседа об искусстве двух благородных любителей театра.

Вторичное следствие по этому загадочному случаю было проведено в 1928 году Благолепинской губернской прокуратурой, но никаких видимых результатов не получило. Дело списали в архив.

Итак, решил Рамон, надо ехать в Угорье, чтобы допросить Балагулов, если они, конечно, не отправились в очередной поход по временам и странам. Балагулы по определению врать не умеют и не должны, поскольку обречены творить добро, а добро и враньё несовместимы.

Сообщая о полученной эсэмэске, чирикнул выложенный на стол мобильник. Послание было от Даши: «Мы с Варей выходим искать птицу». Рамон глянул на время и чуть не подпрыгнул: через десять минут встреча с Севкой, у того что-то важное, а он тут прохлаждается!

Рамон пробежал половину пути и остановился переждать красный свет на светофоре, когда из притормозившего чёрного внедорожника его окликнули по имени.

Севка! Форс-мажор!

Ничего до конца не поняв, Рамон рванул дверцу:

– Стойте! Выпустите его!

Машина тронулась. Рамон бежал рядом и продолжал дёргать ручку. Они пересекли перекрёсток, и тогда сидящий рядом с Севкой амбал перегнулся и дал в лоб такой щелбан, что Рамон реально отлетел к бордюру и остался лежать на газоне.