Рамон возвращался в Угорье окольными путями, чтобы ненароком не столкнуться с Шерифом. Над городом шёл дождь, а тут пока было сухо. Рамон нажимал на педали, насвистывая мелодию одной из своих песен, и в приподнятом настроении въехал в одну из окраинных улочек Угорья. Здесь пока тоже было сухо. Он уже почти забыл о случившемся с ним на свалке, но нежданная встреча с жившим на этой улице ударником своей группы Колей Воротниковым мгновенно вернула его к действительности. Коля сидел в детской песочнице и ожесточённо тёр песком ладони.

– Ты чего, Коль? – удивился Рамон, затормозив байк. – Что случилось?

Вместо ответа Воротников показал руки. Яркая желтизна просвечивала даже сквозь песок.

– Краска, что ли?

– Какая краска?! – буквально взвыл Коля. – Огонь!

– Обжёгся?

– Сам ты обжёгся! На халяву повёлся! Нутром чуял: не может быть на свалке нормального золота, и на тебе – пожалуйста!

Вот оно что! Свалка, золото! Сторожка… выстрел… и – мёртвый Федя!..

Рамона бросило в жар. Заметались отрывочные мысли. «Ты же преступник, Ромка, ты человека убил! Мама не переживёт! Что теперь делать, куда бежать? А бежать надо, иначе – суд, тюрьма!.. Стоп! Отец Кента говорил, чтобы ехали к ним в усадьбу. И Федю туда увезли. Значит… значит, могут помочь?!»

Могут или не могут – выбора всё равно нет.

Рамон посмотрел на Колю, тот снова тёр песком ладони и чуть ли не всхлипывал. Бедный друг!

Рамон нажал на педали и через минуту въехал в дождь. Дорога сразу стала скользкой.

На пути к усадьбе была лишь одна проблема: отделение полиции. Объехать его невозможно, шансов нарваться на сослуживцев и даже на самого Шерифа – выше головы, но Рамон надеялся проскочить, а потому разогнался до максимума. Но он не учёл, что сразу за отделением улица круто, почти под прямым углом, сворачивает вправо, и крутой поворот на такой скорости да на скользкой дороге грозит большими неприятностями.

Мчась мимо отделения, Рамон успел заметить, что уазик стоит во дворе, а полицейские снуют под дождём, разгружая и перетаскивая в служебку жёлтые обломки. А ещё краем глаза увидел, что на крыльцо вышел сам Шериф. Перед поворотом следовало затормозить, однако вместо этого ноги сильней нажали на педали, и в следующее мгновение Рамон будто налетел на стену. Причём он сам направился в одну сторону, продолжая движение по инерции вперёд, а велосипед – в другую, туда, куда повернул руль.

Когда он открыл глаза, первое, что увидел, – озабоченное лицо начальника.

– Жив, сынок? – спросил Кузьма Петрович. Вроде бы ласково спросил, но Рамон, как говорится, нутром почувствовал скрытую угрозу.

– Жив, – угрюмо ответил он.

– Вот и славно! А теперь поднимайся и пойдём. Не то промокнешь насквозь.

– Куда пойдём?

– Как куда? В обезьянник. Ты задержан по подозрению в убийстве гражданина Пичугина. То бишь Феди Боксёра.

– Тогда и себя рядом сажайте, – с трудом поднимаясь, сказал Рамон.

– Это ещё почему? – вроде бы удивился Шериф, но Рамон опять почувствовал в его словах иное. На этот раз испуг.

Начальник явно ждал продолжения, однако Рамон не стал раскрывать карты.

– Сами знаете, – коротко ответил он. Поднял покорёженный велосипед (у байка был погнут руль и восьмёркой свело переднее колесо) и потащился с ним во двор отделения полиции.

Шериф, однако, не посадил его сразу под замок в зарешеченной комнате, называемой обезьянником, а провёл в свой кабинет.

– Садись, – кивнул на стул для посетителей, сам уселся за стол и выжидательно уставился на подчинённого.

Рамон устроился поудобней и в свою очередь воззрился на начальника.

– Ну? – спросил Шериф через минуту игры в гляделки. – Что молчишь?

– А чего говорить, коли нечего говорить?

– Расскажи, как ты ожил, после того как Ритка тебя замочила.

– Понятия не имею, о чём это вы…

– Так. – Шериф опять помолчал. Потом встал, достал из холодильника пару банок «Балтики», протянул одну Рамону, другую открыл сам, глотнул и вернулся за стол.

Рамон повертел банку в руках и отставил. На вопросительный взгляд начальника мотнул головой:

– Я не пью.

– Оно ж безалкогольное.

– Тем более, – усмехнулся Рамон. – Отрава!

– Но-но! – нахмурился Владыкин. – Не умничай. Так о чём я сам знаю?

– Что было, о том и знаете.

Начальник сделал слишком большой глоток, поперхнулся и закашлялся. Успокоившись, продолжил:

– Мы здесь вдвоём – говори прямо, без дурацких намёков.

– Наверно, они не дурацкие, раз вы так волнуетесь. – Рамон был совершенно спокоен.

– Ты валялся с двумя пулями в груди и не мог видеть, что было дальше.

– Другие видели.

– Кто?! – Владыкин не сдержался и встал, упираясь кулаками в стол. Наклонился к парню: – Кто видел?!

– Да кто бы ни видел, вам его не достать. Руки коротки.

Начальник схватил свою банку, буквально высосал остатки пива и швырнул жестянку в мусорную корзину. После чего плюхнулся на стул и какое-то время сверлил подчинённого яростным взглядом. Тот оставался невозмутим, и эта невозмутимость больше всего злила и пугала Шерифа.

Рамон пододвинул ему нераспечатанную банку:

– Пейте, пока есть возможность. Вы же сами говорили: каждый получит по заслугам.

Владыкин банку взял и криво усмехнулся:

– Это всё, что я заслужил?

– Ваши заслуги определит суд, – сухо сказал Рамон. Помолчал и добавил со вздохом: – Как и мои.

– Рома, – почти заискивающе заговорил начальник, – но ведь все живы… почти все. Преступники не считаются. За что судить-то? Доказательств нет. Если языком не трепать, то и вообще всё останется покрыто мраком. Верно?

Рамон не успел ответить. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел профессор Хайдаров. Ни слова не говоря, он вытянул руки – ладони были ярко-жёлтые и как будто светились. Рамон и Владыкин невольно взглянули на свои и одновременно вздохнули с облегчением: у них всё в порядке.

– Никак озолотился, Игнатий Васильевич? – ухмыльнулся Шериф.

– Смеёшься? – зловеще произнёс Хайдаров. – А нам не до смеха!

– Кому это «нам»? Сколько вас?

– Да, почитай, весь город! – Профессор выхватил из рук Владыкина банку, открыл и стал поливать на руки.

– Эй-эй, ты чего?! – возмутился Шериф.

– Охлаждаю, – пояснил Хайдаров. – Горячо!

Рамон вспомнил Колю Воротникова, представил, как должно быть несладко Севке и Варе, перекладывавшим золото рэкетиров, и поёжился. Слава богу, Даша не имела с ним дела! Да и Сергей Андреевич не прикасался. И Кент, первопричина всей этой катавасии, – тоже. Впрочем, почему Кент? Не-ет, первопричина – Крошка Рита со своим амбалом Федей. Не появись они в Угорье – не было бы никакого золота.

Вспомнив про Федю, Рамон приуныл. Федя-то с раскуроченной башкой – настоящий трупак, и этот трупак – на совести его, Рамона. Если Балагулы ничего не придумают, сидеть полицейскому Величко за решёткой. А по Шерифу и Маргарите ничего не докажешь: пострадавших нет, значит, и преступления нет. Он даже как свидетель выступить не может: сам ничего не видел и не слышал.

От невесёлых мыслей Рамона отвлёк начальник.

– Пошли, Величко, в обезьянник. Посидишь, пока всё не выяснится. Вон возьми гитару, может, песню сочинишь. А мы с профессором помозгуем над ситуацией.