О творчестве Людмилы Ефремовой

Прекрасному предела нет. Так же как и совершенству.

Поэт прекрасен тем, что жив, непредсказуем и меняется каждую секунду; он в той же мере дитя мгновения, в какой и ребёнок Вечности.

Как нам быть с теми, кто уже ушёл за горизонт, перешагнул Порог?

Людмила Ефремова, Мила Ефремова, Мила… Людмила – милая людям. И – милая стихам, любимая стихами: ощущение, что она носила стихи за пазухой, у сердца, как драгоценных белых голубей, и, внезапно и сильно руками взмахнув, выпускала их, бросала в небо: летите!

Бросала – людям… крылатый хлеб поэзии, крылатую мечту о вечном путешествии, о вечном Мире в сердце твоём…

Мила ушла. Ушла ли, если её стихи – с нами? Может, ей ещё только предстоит прийти к людям? Вернутся голуби. Возвратятся странники по звёздам. Они не расскажут о скитаниях своих: они о них – споют.

Мила – смелый человек. Она нарушала, разрушала, запрещала, возрождала, воскрешала себя. Собирала по крохам. Лепила на ощупь, вслепую. Улыбалась, когда особенно крепко и дико судьба хватала за горло. Она, как в той знаменитой старой песне, шла по жизни смеясь, и только самые близкие, самые родные и любимые люди видели её слёзы, понимали её отчаяние, утешали и утишали её боль и горечь. Человек не живёт без трагедии, особенно поэт, изначально настроенный на камертон радости, но вынужденный жить в самой сердцевине земных страданий.

Как преодолеть Время? Как с ним, с главным врагом, побороться? Очень просто: надо стихом обнять и полюбить его. Чистый и честный голос, искренний, полный великой любви, всегда далеко слышен. Но, как любое искусство, поэзия не только искренностью жива; поэзия не терпит приблизительности, лукавства, дилетантства, неумения, лицемерия, лживого пафоса. Для того чтобы сыграть «Лунную сонату» или «Полонез-фантазию», надо сначала долго, страдально, терпеливо учиться музыке. Чтобы играть, как дышать. Играть, как жить. А жить так, как музыка звучит. Как поэзия – дышит…

У мамы на руках и на Севере тепло…

От нижегородских круч над Волгой-матушкой до сибирских гольцов, от якутских синих, железных морозов до жёлто-каменного, песчаного зноя Иерусалима – немало щедростей показала ей Земля-планета, поднесла судьба-звезда, как хлеб-соль, на широком зимнем, серебряном, заиндевелом блюде. Жизнь и судьба – не синонимы. Судьба вышита ярким крестом по снегам и пескам, а жизнь – она внутри. Она есть биение сердца. Она – тайна. Ты сидишь в кресле, ты лежишь в кровати, ты закрываешь глаза, с трудом преодолевая боль, зачёркивая её черновик кромешным сном, а жизнь стучит в твоей груди, разрывая хрупкие рёбра, и ты понимаешь: сейчас вылетит птица, негоже ей в неволе томиться. Дух веет, где хочет! Древняя Библейская истина целиком и полностью подтверждена поэтом в строчках, что льются слезами, прорезают тело кровью, но душа, как ни странно, исцеляется именно ими. Дух – это врачебный бинт, снежная марля. Дух – хлеб для голодных, мир для измученных сражениями, вера для тех, у кого отняли Бога.

И Дух – его работа! – да, в поэзии.

… а с папой – морским офицером и вовсе ничего не страшно

Мы не знаем, что такое поэзия. Почему человек говорит в рифму, слагает стихи. Только ли потому, что его жизнь интуитивно, изначально ритмизована и, как в той шутливой Библии музыканта Ганса фон Бюлова, am Anfang war der Rhytmus… («В начале был ритм…»)? Только ли потому, что первозданная, первобытная поэзия – это песня и молитва? Мила Ефремова жила поэзией; так живут надеждой на спасение терпящие бедствие, так передают огонь – из рук в руки – погибающие от нашествия тьмы кромешной. «…Так начинают жить стихом», – сказал когда-то Борис Пастернак, и всякий поэт жить стихом продолжает внутри всех передряг и предательств, внутри всех войн и замирений, на фоне глобальных потрясений и личных неизбывных драм. И стихи становятся прочным (и, увы, таким тонким!) канатом, по которому поэт переходит жизнь над пропастью смерти: отважно, безоглядно и стремительно.

Поэт Людмила Ефремова… Помню её широко распахнутые цветочные огромные глаза, глаза цвета неба, а вернее, цвета весенней фиалки. Она глядела так же, как пела. Её голос, нежный и сильный, когда она читала стихи, превращался в чудесный природный вокал, и стихотворение обретало очарование архаического, почти античного, забытого мелоса. Но перед нами – при всём изяществе стиля и образной и семантической грациозности – современный художник. Миле были внятны все дымные, кровавые и остросюжетно-необратимые приметы Времени, в котором она жила. Ведь она была журналисткой – а это значит, свидетелем. «Свидетельствую, ибо истинно»[1]. И да, конечно, «…блажен, кто посетил сей Мiръ в его минуты роковые» (Ф. И. Тютчев). Со всей громадной сердечною чашей своей Вечной Женственности (ею она была одарена безмерно), Мила насквозь видела, как некий духовный рентген, рок преступления и обречённость возмездия. Стиховою фантазией, вольным полётом поэтики она спасалась от пытки безжалостной документальностью, от болевого порога жёсткой и жестокой правды.

В традиции русской поэзии – сражаться стихом.

Но в традиции русской поэзии и утешать стихом. И перевязывать стихом раны. И прощать стихом прегрешения. И молиться стихом – сиречь самою любовью – на пороге гибели о бесконечной жизни.

Прозаик Людмила Ефремова… А чем проза отличается от поэзии? Как говорил Максимилиан Волошин, проза – стихи, записанные в строчку, а поэзия – проза, записанная в столбик. Шутки шутками, но личность человека неделима; у ритмики прозы, у её вербального наполнения свои законы, кто же спорит, но если в прозе автор перестаёт быть поэтом, проза теряет смыслы: то, ради чего её создают. Мила – поэт и в прозе; прозу ей было легко писать – журналистская школа помогала в композиции, в разработке сюжета; но ведь искусство – это чувство, а чувство есть чистая поэзия, и ей Мила никогда не изменяла.

«Человек лежал на жёлтом песке. В ногах у него колыхалось синее море. Над головой висело синее небо. В синем небе летела белая птица. Ей это трудно удавалось – трудно лететь в висящем небе. Птица усердно махала крыльями, словно пытаясь перелистнуть слипшиеся страницы. Человек поднялся с песка прямо в синее небо и полетел рядом с птицей, помогая ей перелистывать страницы. Он не заметил, как сам превратился в эту белую птицу, но, когда понял, синее море уже лежало под ним, заливая видимое пространство от края до края, небо расширилось и потеряло границы. Оно поднялось вверх, изогнулось куполом, уходя краями в бесконечность. (…)»

Прожить жизнь во взлёте или в падении?

Прожить жизнь в пути к вершине, в синие небеса – или в мучительной дороге в пропасть забвения, в чёрную яму никому-ненужности и бессмыслицы?

Жизнь непонятна нам, живущим. Ещё более непонятна смерть. Мы все боимся смерти; мы не хотим о ней и говорить, и думать; мы делаем её нравственным табу; но не проходит и дня, чтобы мы не говорили, пусть шёпотом, о ней и не помышляли о ней, хоть краем сознания.

Поэт переступает Порог. Боже, как жаль расставаться! Я не сделал всего, что хотел. Я ещё не надышался. Я ещё не сказал любимому человеку, как беспредельно я люблю его. Что со мной будет там, за Порогом? Ждёт ли там жизнь? Разве смерть – пустота? Зачем Мiръ устроен именно так, не иначе? И что я, поэт, могу сделать ещё для моего Мiра, ведь завтра я его покину навсегда?