Утро было не добрым – оно было никаким. Сереньким, пустоватым, к тому же холодным и снаружи, и в квартире. Что за мода – отключать отопление в мае, как раз перед тем, как грянут черёмуховые холода! Дракон ненавидел этот отечественный апофигизм, пронизывавший всё общество – от «маленького» человека до «больших» людей.

вспомнил он стихотворные строки и промурлыкал: «Ля-ля, ля-ля». Повинуясь рекомендованной инструкции, прошлёпал босыми ногами на кухню, включил электрочайник, бросил взгляд через давно немытое стекло на такое же грязноватое пространство за ним и запел – так, что-то простенькое, без слов, с невзрачно-случайными, невнятными рифмами, словно эхо балакалось в лесу: a-у, а-а-у, а-у-у…

Сразу поднялось настроение, ещё не до уровня бодрого оптимизма, но уже минуя пессимизм и безразличие, до лимонно-кисловатого привкуса меланхолии в чашечке с крепким кофе. Заныла душа: сладостно, поэтично, с обещанием возможных открытий.

Повинуясь настроению, Дракон как был, в одних трусах, забрался с ногами в продавленное кресло, включил радио, пододвинул чашку с кофе, прикурил сигарету и перевернул открытый на недочитанном месте лежащий вверх обложкой старый журнал «Иностранной литературы». По радио пела Чичерина, в «Иностранке» ждал своего часа Джанни Родари.

Второй день пустых выходных располагает человека к нелогичным поступкам, когда лень дозволяется в силу отсутствия сколь-нибудь значимых планов. Вчера Дракон совершил давно намечаемый подвиг – разобрал книжный шкаф. Горы старых подписок толстых журналов: «Иностранки», «Нового мира», «Невы», изредка попадавшихся «Москвы», «Знамени», «Красной звезды» – перекочевали с прогнувшихся полок к его ногам, где их ждало длительное исследование содержимого на предмет чего-нибудь интересного. Известного или неизвестного, неважно, главное – не упустить ценное, то, что может пополнить интеллектуальный багаж и доставить банальное удовольствие чтения.

Подписки были двадцати- и даже двадцатипятилетней давности. Когда-то они составляли одну из духовных ценностей родителей Дракона, а вот теперь лежали навалом, стыдливо прикрываясь дешёвыми полукартонными обложками убогой расцветки. На их фоне почти празднично выглядела «Иностранная литература». Словно демонстрируя свою недоступную в те времена «зарубежность», она являла собой образец журнального дизайна того времени, радуя глаз цветными иллюстрациями работ иностранных художников. В основном это были художники – впрочем, как и остальные авторы: писатели, поэты, драматурги и критики – стран социалистического лагеря или коммунисты по членству в партии или по убеждению. Открывая том один за другим, Дракон был шокирован убожеством выбора «разрешённой» литературы. Высшую степень свободы демонстрировал роман Фолкнера «Шум и ярость», вероятно, в силу своей абстрактности и отсутствия возможности контроля со стороны чиновников и разрешительных органов за литературой «потока сознания». Дракон отложил для себя непрочитанный роман Джеймса Олдриджа «Последний взгляд» об отношениях Скотта Фицджеральда и Эрнеста Хемингуэя. Взялся было пролистать несколько страниц Джона Апдайка «Давай поженимся», но очень скоро заскучал и отложил том в общую кучу.

Проведя за ревизией журналов более трёх часов, он уже отчаялся найти что-нибудь неожиданно-ценное, как вдруг в перечне содержания одного выпавшего из общей череды и как-то особо потрёпанного журнала «Иностранки» наткнулся на знакомое имя и название: Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Дракон, не веря своим глазам, посмотрел на год издания – семьдесят восьмой. Не может быть! Культовый писатель его поколения был явлен на свет затхлых лет застоя ещё в Советском Союзе. Вот так так! Дрожа от нетерпения и теряя по ходу перелистывания выскальзывающие из пальцев страницы, он добрался до нужного места и… застонал от разочарования – повесть была аккуратно вырезана под самый корешок.

Мила берёт интервью у путепроходчика ст. Беркакит

Не в силах сдержать волнение, Дракон позвонил матери. Она спокойно его выслушала и с присущей ей ироничной интонацией ответила:

– Это лишь доказывает, что у твоих родителей всегда были независимая оценка и хороший вкус.

– Но ты же говорила, что впервые прочитала «Чайку» лет десять назад?

– Забыла. Но это не умаляет достоинств ни моих, ни Ричарда Баха. Видишь ли, к хорошим произведениям возвращаешься по нескольку раз. Я думаю, что в те годы эта повесть произвела на меня большое впечатление, если уж я решилась вырезать её из журнала, и, наверное, она сделала своё дело, а то откуда бы у меня организовался такой умный и продвинутый ребёнок.

Она помолчала и добавила:

– Мы далеко не всегда помним важные моменты своей жизни, но если это действительно важный момент, он обязательно о себе напомнит, даже таким необычным способом.

Мать, несомненно, была права, она сама отличалась нестандартным подходом к жизни и сумела дать волю и одновременно задать нужное направление Дракону, который во многом разделял её систему ценностей, в том числе любовь к книгам и жажду открытий. Он хорошо помнил её рассказ о том, как в конце шестьдесят шестого года журнал «Москва» опубликовал первую часть «Мастера и Маргариты» Булгакова. Даже после выхода в свет первой части публикации никто не был уверен, выпустят ли вторую. Препятствия чинились и явные, и тайные. И всё-таки главный редактор добился своего: в первом номере следующего года допечатал роман до конца. Так заурядный толстый журнал не только достойно перешагнул из старого в новый год, но и вошёл в историю русской литературы.

– Это было настолько нереально – читать подобное в советском журнале, что мы даже не придавали значения идеологической подоплёке, просто взахлёб, передавая друг другу на один день, на одну ночь, читали где и как придётся. Помню, мне достались журналы в день, когда шёл семинар по политэкономии, – как-то по случаю рассказывала мама, вспоминая студенческие годы. В своё время она училась в том же политехе, и Дракону интересно было сравнивать её и свои впечатления о тех или иных предметах и преподавателях, некоторые из которых продолжали работать по сей день.

– Теорию нам читала изумительная женщина, как ни странно, выездная и выступавшая с лекциями за границей, хотя, думаю, ей это было нелегко: слишком независимо и самостоятельно она мыслила. А вот практику вёл ужасный зануда. Мелкий и мстительный «человек в футляре». Он-то и поймал меня за чтением. Издевался как мог, особенно когда выяснил, что у меня нет ни одного конспекта ленинских работ, а вместо этого я читаю Булгакова: «Если вы к следующему занятию не принесёте конспекты, я вас к экзамену не допущу». Переписывать чужие тетради за весь семестр мне было скучно, да и времени бы не хватило, так что пришлось идти в читалку, брать оригиналы и в двух словах излагать основные тезисы статей. Тогда-то я и обнаружила, что за внешней помпезностью, наукообразием и велеречивостью скрываются до удивления простые и однообразные мысли, ориентированные на уровень мышления, скажем так, ниже среднего. Так что пересказать их в двух словах не составило труда. На следующий семинар я принесла тонкую школьную тетрадку. Надо было видеть то садистское удовольствие на лице нашего политэконома, когда он открыл её с заведомой готовностью влепить мне «неуд». Но ничего не вышло. Он даже не смог сдержать своё разочарование, только и пролепетал: «И это всё?» Я ему ответила: «А разве здесь чего-то не хватает?» Но всё равно по итогам семестра он поставил «три», чем привёл в большое изумление теоретичку, которая на экзамене собиралась поставить мне «отлично». Пришлось объяснить, что мы не сошлись характерами.

Собственно, в этом была вся мамка – резкая, дерзкая, отчаянная, до страсти само- и правдолюбивая и из-за этого совершенно беззащитная перед чавкающим, самодовольным социумом. Она любила философию и психологию, неплохо разбиралась в литературе и электротехнике – науке о контактах, как называли её старые профессора, но при этом оставалась простодушной до кретинизма. «Да, мать, уж ты проста так проста, – однажды сказала её московская подруга, известная артистка. – Уж на что я проста, а ты ещё проще».

Вздохнув, Дракон снова взялся разбирать журналы. Его коллекцию пополнили воспоминания Бернарда Шоу и шутливый рассказик Джанни Родари. Именно на нём и сосредоточилось его внимание на следующее утро. Рассказик был вроде совершенно пустячный: о том, как итальянский кот задумал бизнес по продаже живых мышей в консервных банках. Уж что он, бедный, не придумывал, чтобы заманить в жестянки живой товар. Мыши плохо поддавались на уговоры, а заниматься убийством кот не хотел. Больше всего Дракону понравился коротенький эпизод знакомства кота с очередной претенденткой:

– Доброе утро, – проговорил кот, завидев у норки почтенную мышь.

– Посмотрим, – ответила та.

Поэт Ефремова читает стихи бамовцам

Ах, как хотелось бы Дракону с такой же независимой фамильярностью ответить завтра на стандартное приветствие своего шефа:

– Доброе утро.

– Посмотрим.

Этот стишок он прочитал вчера в одной из записных книжек, обнаруженных всё в том же книжном шкафу. Почерк очень напоминал мамин, только был более крупным и круглым, словно карапуз на детской фотографии, которому потом предстоит израстись и вытянуться, но ни черты, ни выражение лица уже не изменить. Дракон знал, что мама писала стихи, но относился к этому несерьёзно и снисходительно: кто, мол, этим по молодости не грешит. Впрочем, многие дети не знают истинные лицо и цену своих родителей. Они принимают их как данность. И только внешний круг, обозначающий в своих оценках значимость тех или иных людей и событий, является для них авторитетом. Бывает, с возрастом отношение пересматривается, видимо, это и происходило сейчас с Драконом. Во всяком случае, стихи ему понравились.

«Как интересно устроена жизнь, – думал Дракон. – Я перебрал горы журналов, массу литературы, которые всего лишь несколько лет назад правили умами сотен тысяч людей, и во всём этом смог найти для себя два-три романа и немного малой прозы, чтобы внутри пробудился хоть какой-нибудь интерес. При этом понадобилось всего лишь несколько строк, полудетских, дилетантских, чтобы почувствовать радость оттого, что кто-то думает и чувствует как я…