О Шекспире и Гамлете – это так, к слову пришлось, вырвалось, можно сказать, как идиома вроде «бескрайних просторов». На самом деле, как вы понимаете, ничего случайного не бывает. Однажды Дракон ходил в филармонию, где слушал моноспектакль одной довольно известной актрисы в сопровождении симфонического оркестра. Спектакль назывался «Гамлет», в авторах стояли Шекспир и Шостакович.

Дракон припозднился и первое отделение слушал с галёрки, хотя и имел билет на седьмой ряд партера. Ну, вы-то, конечно, этому не удивитесь, ведь сами наверняка ходите в театр и, случается, опаздываете на спектакль. Вам ли не знать норов билетёров, особенно старой закваски. Эти бабули, одержимые любовью к искусству, шагу не дают ступить, чтобы не шикнуть, не одёрнуть, не высказать поучения. Дракон не возражал – он был молод, но неглуп и к тому же воспитан.

На сцене сидел большой симфонический оркестр, а перед ним, перекрывая нижнюю часть торса дирижёра, стояла маленькая женщина, издалека напоминавшая подростка. И если бы накануне мать не рассказала Дракону, как много лет назад, когда она ещё была студенткой, актриса приезжала к ним с такими же чтецкими программами, её запросто можно было принять за выпускницу театрального училища.

Актриса почти без запинок разыгрывала текст в лицах: принца, короля и королевы, Полония и Офелии, Горация и Лаэрта. Она делала это заученно-профессионально. Простенькие мизансцены сменяли друг друга: разговор Гамлета с Офелией – перейти от центра к левому микрофону, Полония с отцовским братом-убийцей – к правому. Изобразить сарказм – поставить ногу на стул, смирение – зачирикать бледно-окрашенным интонациями голосом. Она, кстати, явно не любила гамлетовских женщин – ни невесту, ни мать. Обе в её глазах выглядели овечками для заклания. Одна только от попытки осознать, за что её отверг и унизил любимый, сошла со своего маленького ума, другая вообще оказалась не способной ни к истинной любви (к мужу ли, сыну ли – всё равно), ни к мало-мальской решимости сделать хоть какой-нибудь выбор.

Но Гамлет, доселе ведомый чужой игрой, вдруг встал в соавторы сюжета. Пока Шекспир разбирался с интригами придворных, тот неожиданно подметил особый смысл в актёрском ремесле: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» И через эту фразу, как через потайную дверь в стене, актриса ворвалась туда, где кончился спектакль и началась судьба.

Она вдруг осознала, что делает. Так осознаёт это львица, несущаяся по саванне и настигающая антилопу. Зачем? Почему? Так бьётся кровь, и мышцы толкают тело – вперёд, к прыжку, к полёту. Мало ли? Привычка всё объяснять и толковать только в человеческом мире называется знанием. Слава богу, львы не люди, они свободны от нужды трепать языком, производя малозначащие звуки: «Не правда ли, хорошая погода, сэр?» Знать – значит действовать, когда ясно слышен зов, пока ещё неведомый и страшный, но уже через минуту входящий в тело и заполняющий плоть. Первый шаг, второй, третий… и вот уже ты и знание нераздельны. Под лапами горячий песок и колючая трава, в ушах свистит воздух, по коже льётся ветер, глаза наливаются кровью, и предвкушение крови на языке и влажной, тёплой сытости в пасти и желудке – это ли не знание? Настоящее знание подлинной жизни, где только и есть, что жизнь и смерть.

И Гамлет, и король ушли на задний план, а актриса, словно отчаянный Щелкунчик, носилась взад-вперёд по авансцене, размахивая невидимой сабелькой и разя несправедливость, обрушившуюся на неё на этом свете. Ей было жаль, что родилась девчонкой, что женская сущность не греет и Гамлет не слишком умён, что стала стара и не стала великой, что доказать ничего не в силах и этот Шекспир – обманщик, обманщик… Взмах рукой – направо, налево – ату их, ату…

Оркестр в полном составе сидел у неё за спиной как неприкаянный, вступая то на цифре шесть, то на цифре двенадцать. Великий Шостакович махнул рукой, великий Шекспир прислонился к стене. Растерянный дирижёр, не понимая, что происходит, несколько раз пытался вернуть «музыкальному моноспектаклю» академический тон, но стихия уже бушевала, и Гамлет сливался с актрисой – кентавр с гермафродитом: где голова, чьи ноги?

Слова и рассудок отступали, лишь боль – такое вот знание – правила миром. Потом и она улеглась, насытилась. Маленькое сухонькое тело, облачённое в средневековый колет, сползло, как по нитке, к ногам дирижёра.

В общем, все умерли…