– Да что такое! – Дракон хватанул воздух ладонью и быстро сжал её в кулак, в котором затрепыхалось нечто живое. Осторожно приоткрыв пальцы, он увидел мохнатые оранжевые крылышки с чёрной каёмкой и шевелящиеся усы.
– Ага, попалась! – по-актёрски злорадно прорычал он. Уже несколько часов его доставало это безмозглое существо, мешавшее сосредоточиться на работе. Впрочем, работа не шла, конечно, не из-за бабочки. Не было идеи. Компьютерный дизайн, называй его хоть промышленным, хоть коммерческим, хоть каким хочешь, требует своей доли вдохновения и азарта. Ни того, ни другого не было. Была жара, было лето, были потные оголённые плечи сотрудниц, что только усиливало отвращение к процессу под названием «мы делаем вид, что работаем, они делают вид, что платят»… Но, увы, даже эта безрадостная старая формула соцвремён не работала, потому что и видимость платы появлялась только тогда, когда возникала уже не виртуальная, а реальная видимость будущего «продукта».
Нельзя быть профессиональным поэтом, то есть кормиться с процесса написания стихов. «Стихи не пишутся – случаются», – однажды сказал А. А. Вознесенский и запустил механизм неуправляемого творчества в советском обществе. Но недолго музыка играла. Свобода шестидесятников быстренько сменилась огрызанием семидесятников, а там уж рукой было подать до середины восьмидесятых и вселенского потопа мутных вод вседозволенности ранней перестройки. Впрочем, и это наводнение быстро схлынуло, оставив после себя странно-лунный ландшафт коммерческой деятельности. Извращённость того, что видел глаз, не могла вписаться даже в сочинения старых фантастов, ибо свои страшилки они сочиняли также по-старому, а мудрилки Лема и Брэдбери были уж слишком мудры для поколения новых русских, независимо от того, рассыпали ли они пальцы веером или складывали их в лодочку для подаяния. На фоне гласности и космических блокбастеров хотелось чего-то запретного, страшного, жестокого: голой плоти, неприкрытых желаний, откровенного мордобоя – в общем, порнухи и в теле и в духе.
Дракон размышлял о свободе творчества, легонько покручиваясь в компьютерном кресле и глядя в экран, не чтобы там что-то увидеть, а просто чтобы его не обвинили в симулянтстве. Не смотреть же в окно, за которым жухла от жары листва и чахла газонная трава, покрытая дорожной пылью. Да вот ещё бабочка.
Дракон вспомнил, что она по-прежнему сидит у него в кулаке и уже почти не трепещется. Он раскрыл вспотевшую ладонь. Примятая, осыпавшаяся часть рыжеватой пыльцы, покрывавшей крылышки; бабочка захромала по линии жизни и сделала попытку взлететь. Увы. То ли она промокла от драконьего пота, то ли задохнулась от него же, но взлететь не смогла и беспомощно повисла вниз головой, цепляясь шерстяными лапками за неровности кожи.
– Лети, глупая. – Дракон тряхнул рукой и скинул её на стол. Бабочка обречённо поползла по белому плато писчей бумаги, по прозрачным торосам раскрытой визитницы, через барьер карандаша – всё дальше и дальше от смертельного ужаса, в котором пробыла целую вечность…
Вот бабочка. Сама по себе произведение искусства. Совершенный дизайн. И ведь не подозревает об этом. Её внутренний мир, если он, конечно, есть, – сам по себе, а внешний – сам по себе. Она не может ни насладиться, ни воспользоваться своей красотой, безропотная заложница чьей-то высшей прихоти. Зато её не мучают сроки сдачи заказа, ей не звонят по телефону и не стучат по мозгам: делай давай. Ну и что, что нет вдохновения? Вдохновение приходит в процессе работы, и работать надо все восемь часов, а то, что творческий процесс нельзя включить, как настольную лампу, так работайте в световой день: летом он долгий, много можно успеть…
«А ведь была какая-то интересная мысль, – попробовал отвлечься Дракон. – Да, о свободе творчества. Значит, поэтам можно быть свободными, а дизайнерам – нельзя», – опять обернулся в занудство внутренний голос.
В общем-то, ничего интересного это препирательство с самим собой не обещало – обо всём думано и говорено много раз, но факт остаётся фактом: живые деньги на исходе, едва-едва на три-четыре дня хватит, а в работе конь не валялся… Надо сосредоточиться и постараться поймать полёт фантазии… или мысли… или фантазии… Ну, в общем, не витать в облаках… ах-ах… Как же тогда поймать?.. Полёт… А можно ли полёт поймать?.. Или имать? То есть иметь… То есть летать…
Эта игра слов развеселила Дракона, и формула получалась подходящая: то есть ему заниматься делом – это и есть витать в облаках, пытаясь ухватить полёт фантазии или мысли… или фантазии…
«Ну всё, на сегодня хватит, – не выдержал он. – Мне в ЖЭК надо успеть», – придумал он первую попавшуюся отговорку и, подхватив рюкзак, понёсся по узкой пожарной лестнице, не дожидаясь лифта.
Что-то происходило в этот день. Близящийся вечер был окрашен в серо-сиреневые сумерки, пропитанные странным дрожанием воздуха, искажавшим предметы, словно захватанные пальцами и с чужого носа надетые очки. Эти чужие диоптрии что-то делали с окружающим миром, кое-что преувеличенно приближая и наполняя значением, кое-что размывая до трудно узнаваемых контуров. В таком состоянии на Дракона всегда накатывало беспокойство, схожее с мистическим. Люди отдалялись, и на первый план выступали силы природы, неподконтрольные человеческому разуму. В эти минуты могло начаться всё что угодно: ураган, цунами, извержение вулкана, Всемирный потоп. Было страшно и вольно – человек становился частью природы, одного с ней начала, врастал в неё, обретал те же свойства. Он сам мог изливаться лавой, бушующей водой, вкручиваться в смерчи. Его неудержимо влекло из оков цивилизации в стихию хаоса. «Пусть сильнее грянет буря!»
От работы до дома две трамвайные остановки через площадь и парк. Но домой не хочется – хочется полетать на параплане или воздушном шаре. И, пожалуйста, без нравоучений и критики, дескать, за минутой полёта – годы труда и тренировок. Мечты тем и хороши, что они свободны, если о них не пробалтывать. Но полетать всё же лучше с кем-то на пару, чтобы потом было с кем разделить восторг, перемигнуться общей тайной…
Дракон, едва цепляя ногами асфальт, подплыл к телефонной будке. Обычно ему не везло: немногочисленных друзей, как правило, не оказывалось дома в нужный момент, но сейчас ещё было рабочее время, и это значительно увеличивало его шансы дозвониться. Манагер и в самом деле сидел в банке. Банк был большой и солидный, Манагер попал туда после долгих мытарств и очень дорожил местом, хотя сама работа была неимоверно скучной. Он страшно обрадовался звонку Дракона и, тайком взглянув на часы, коротко ответил: «Иду». Затем сложил какие-то бумаги в кожаную папку, демонстративно застегнул на ней молнию и, уже нарочито вздёрнув запястье и тем самым продемонстрировав свой интерес к процессу вытекания времени из окружающего пространства, солидно сообщил окружающим: «Я в нотариат» – и, пока никто ничего не понял и не спохватился, с гордо поднятой головой выплыл из рабочей комнаты, а там уже бегом, не стесняясь, за стеклянную дверь, по каменным ступеням – вперёд, туда, где ждал полёта Дракон.
Они сидели на ступеньках большого трамплина, держа каждый в правой руке по бутылке пива. Перед ними расстилались волжские дали. Норд-норд-вест дымила трубами Балахна – почти невидимая, но с детства обозначенная в данном месте слабыми знаниями географии. Впереди, за Мочальным островом, тянулись равнинноозёрные и болотистые места, куда мужики ходили на рыбалку. По реке плыл гордый четырёхпалубный теплоход, чуть правее, ближе к затону «40 лет Октября», работал земснаряд, внизу под Откосом на Гребном канале лилипуты играли в свои незатейливые игры: бегали по пес-ку и кувыркались в воде, по асфальтовым дорожкам носились машинки, а в широком небе разные птицы исполняли своё предназначение – летать кто как мог – на фоне садящегося в туманное марево солнца.
Предложение получилось большое, но правильное, потому что нельзя короткими фразами описать эти панорамные просторы, и даже присутствие пространства за спиной никак не суживало поле зрения, отсекая разве что четверть всего оборота.
В первый раз Дракона сюда привёл Старик, открыв ему ещё одно чудо: место абсолютной свободы и чистоты в загромождённом, загаженном городе. Вот так же несколько лет назад, с бутылкой пива в каждой правой руке, они пробрались сквозь дыру в заборе, ограждавшем разваливающиеся трамплины, с которых в своё время взлетали к славе будущие чемпионы. Деревянные ступеньки трамплина сгнили, сидеть приходилось на узких ржавых прутьях, а рядом – рукой подать – уже не золотилось, а серебрилось старое, чуть ли не из соломы, покрытие ската.
Однажды Дракону повезло полетать на воздушном шаре, и надо сказать, что впечатление было ненамного богаче этого. Если сюда добавить фантазии и состояние полной расслабухи, которой на воздушном шаре вообще не было, то, пожалуй, это ещё лучше – как у Катерины в «Грозе»: взмахнул крыльями и полетел.
Кругленький, черноголовый и розовощёкий Манагер заворочался на узкой ступеньке. Пока сюда добирались, он малость испачкал белоснежную банкирскую рубашку и теперь не очень твёрдыми жестами пытался смахнуть с рукава приставшую ржавчину. Что-то знакомое увиделось в этом Дракону: Манагер был так же неловок и несмел, как сегодняшняя бабочка.
– Манагер, а ты бы хотел полетать?
– Отсюда вниз головой?
– Да нет, кроме шуток.
– Какие уж тут шутки, от тебя чего угодно можно ждать.
– А я бы хотел.
– Лети, лети, г. зелёное.
– Глупый ты, Манагер, и пошлый. Смотри, какая красота.
Перед полетом на воздушном шаре
Дракон, подобно капитану старинного корвета, задрал подбородок и уставился в распростёртые, словно отдыхающие после любовного акта, дали. Манагер вслед за ним повернул голову к горизонту и тоже, словно из вежливости, а скорее из любопытства: что же такое Дракон там увидел? – посмотрел вдаль. Нельзя сказать, что Манагер был невосприимчив к красоте, но ему ещё со школьных времён досталась роль легковесного, не обременяющего себя размышлениями циника, который просто не мог говорить по-другому, иначе все вскинули бы в удивлении брови: Манагер, ты не заболел?
– Ты когда отдашь машину? – спросил Манагер.
– Да зачем тебе? – Это тоже было частью игры, над Манагером принято было издеваться – не сильно, а так, для ощущения превосходства.
– А тебе зачем? – И это было частью правды. Дракону не нужна была старая отцовская машина, ржавевшая в гараже, ему нужны были деньги – не для чего-то, а чтобы просто были в кармане, как ощущение той же свободы и независимости. Чтобы тратить.
– Ладно, nоговорим. Ну что, пошли? – произнёс он, вставая. Бутылки полетели в пыльный бурьян, и друзья, медленно отряхиваясь, стали спускаться по лестнице, с каждым шагом набираясь ощущения реальности пыльного, загазованного города.
Собственно, для этого Манагер и нужен был Дракону – чтобы не терять ощущения реальности. Тоска по полёту была равна тоске от него. И та и другая разъедали душу, но в одиночку справиться с ними было невозможно. Единственным человеком, который мог лечить от тоски, был Старик, но Старика не стало, и справляться с тоской становилось всё тяжелее и тяжелее.
Спустившись на землю, друзья нос к носу очутились перед стаей сторожевых, а вернее, голодных злобных собак, которых местные охранники приваживали, чтобы бороться с такими вот нечаянными посетителями. Кое-как, бочком-бочком, Дракон с Манагером проскользнули в заборную дыру и вышли в город, к автомобилям, прохожим и прочей бессмысленности существования.
Однажды Старик спросил Дракона: «Сколько у тебя друзей?» И тот ответил: «Один». Он ещё не имел в виду Старика, тогда они были едва знакомы. «Это плохо», – заключил Старик. «Почему?» – удивился Дракон. «Представляешь, какую ответственность ты взваливаешь на одного человека! Вот я, если нужно перевезти вещи из квартиры в квартиру, иду к одному, если надо поговорить, иду к другому, а если просто оторваться, то к третьему. И каждый счастлив оттого, что он может дать мне самое лучшее, что умеет делать». «Чушь какая-то, – подумал тогда Дракон. – При чём здесь дружба? Дружба – это когда дышишь и думаешь как другой человек, а он дышит и думает как ты. Иначе это не дружба, а просто торговля какая-то или эксплуатация человека человеком». Но по прошествии лет, особенно после смерти Старика, он начал признавать его правоту. Надо быть очень богатым и очень щедрым, чтобы уметь самому быть счастливым среди людей и дарить счастье разным людям. И хотя Старик стал для него тем самым единственным настоящим другом, надо было учиться жить без него, как-то примиряясь с окружающей действительностью. Никто не мог заменить сначала ставшего единственным, а затем ушедшего из жизни друга, и поэтому пришлось распылять, разделять качества дружбы на отдельные личности. А Старик, видимо, жил так с самого начала. И неудивительно, ведь он был атлантом среди людей, во всяком случае, среди людей, которых знал и с которыми общался сам Дракон. Наверное, и даже наверняка у Старика был свой круг общения, в котором он был равным среди равных, но для Дракона он был учителем и воспитателем, наставником и созидателем, как Пигмалион для Галатеи или профессор Хиггинс для Элизы Дулиттл.
О чём-то они с Манагером не договорили. Волшебный сиреневый туман превратился в банальный чёрный вечер. В темноте зажглись золотые огни многочисленных мини-маркетов. Мир стал узнаваем и прогнозируем. Теоретически встреча имела два варианта окончания: продолжить выпивку или разойтись. Практически Манагер поставил точку: «Мне пора, Маринка ждёт». Маринка – это жена, а ещё есть маленькая дочка. Дракон не стал возражать: что толку, полёт закончился, а всё остальное непринципиально: можно и телик посмотреть, чтобы прогнать ощущение пустоты и потери; всё равно эта задача Манагеру не по зубам.
Завтра началось хорошо: с вечера не напился, с утра голова не болела, солнце светило, жара ещё не прилипала – всё как в лучшем романе «Фиеста» дедушки Хема. Народ на работу собирался лениво. В стране, как известно, четыре стихийных бедствия: зима, весна, лето и осень. Июль и плюс тридцать – стихийное бедствие вдвойне. С одной стороны, полное отсутствие коммерческой активности и, как следствие, заказов на рекламу, с другой – полное же отсутствие желания что-нибудь делать даже при наличии первых. Дракон похвалил себя за каламбуристическую утреннюю разминку: мозги ещё не успели расплыться – самое время браться за работу.
Ближе к двенадцати, когда один эскиз стал соперничать с парой других в плане супергениальности их создателя, Дракон вспомнил о конституционном праве на отдых и потянулся в кресле, вытянув над головой руки. И тут… средний палец правой руки ощутил в пространстве неровность. Его словно током пробило: по руке пробежали электрические импульсы, мышцы мгновенно напряглись и сократились, ладонь автоматически нырнула вниз и встала перед глазами. На пальце сидела бабочка – та, вчерашняя. Дракон узнал её с полпинка: одно крылышко было слегка помято, и бабочка, у которой не получалось взлететь, перебирая лапками, крутилась вокруг своей оси.
А теперь, уважаемый читатель этой истории, сторонний наблюдатель моих правд и выдумок, давайте уберём белый экран, на котором вы смотрели кино моего рассказа. Я предлагаю вам поработать и поучаствовать в процессе творчества. Что будем делать? Я, конечно же, доскажу потом всё, что хотелось сказать, разукрашу повествование описаниями и диалогами, но что мы будем делать с этой бабочкой? Признаем ли её существование правдивой случайностью, назовём символом, припишем роль ружья в первом акте, чтобы оно выстрелило в финале? Умеют ли бабочки стрелять? И нужно ли это бабочкам? А если нет, то к чему сюжет? К какому повествованию? Не есть ли мы рабы собственного замысла, когда суть происходящего – в человеке ли, с человеком ли – подчиняется законам композиции, а не закону правды, я уж не говорю истины. С этим и продолжим.
Допустим, бабочка – часть реальности. Что тогда сделает Дракон? Скорее всего, задумается о смысле жизни. Вы никогда не задумывались о смысле жизни? Очень увлекательное занятие, куда интересней разгадывания японских кроссвордов или игры в «Цивилизацию», хотя без подготовки как с тем, так и с другим трудно справиться. Со временем это увлекает, начинает приносить удовольствие, потом надоедает, и игры, как и размышления, отправляются в дальний ящик.
Если же признать, что бабочка – символ, скорее всего, придёт мысль о творчестве и свободе творчества, о чём наш герой уже пытался безуспешно философствовать.
О сюжете, композиции или интриге и говорить не хочется, хотя на них-то и держится читательский интерес, но не наш же с вами, когда мы находимся по одну сторону книжной страницы.
А давайте-ка мы рассмотрим бабочку как врождённую и воплощённую в реальности способность летать. Не слабо? Пусть не в буквальном смысле, но как образец независимости от нас же самих и наших же представлений. Не бойтесь, с головой у нас всё в порядке, а вот как с нашей жизнью? Пусть Дракон проведёт нас по лабиринту исследования самого себя. Может, найдём в себе нечто похожее, а там и подсказки, а там и отгадки, а там и до радости, просветлённости, погружённости, блаженства рукой подать.
Дракон закончил внутренний монолог и с удовольствием сравнил себя то ли с Гамлетом, то ли с Шекспиром.