Карета остановилась перед воротами поместья Саан.

Я смотрела через мутное стекло на белый фасад длинного дома, на узкие окна, на голые холмы за оградой и никак не могла отделаться от ощущения, что тело узнало это место раньше меня. В груди стало тесно. Под рёбрами поднялся чужой страх — старый, тихий, выученный. Так боятся не впервые. Так боятся дома, куда однажды уже возвращались с опущенной головой, зная: там не ударят при слугах, не сорвутся на крик, не испортят видимость приличий. Там просто решат твою судьбу за закрытой дверью и объяснят, что это для общего блага.

Моё тело помнило Саан.

Элира помнила.

Я сжала пальцами край плаща и заставила себя дышать ровнее. Страх тела не обязан становиться моим решением. Я уже усвоила это за последние дни: чужие метки, чужая кровь, чужие воспоминания могут тянуть, жечь, подсказывать, но последнюю мысль я всё равно должна держать сама.

У ворот стоял седой мужчина в светлом плаще.

Лорд Саан.

Отец Элиры.

Он был высоким, сухим, с прямой спиной и лицом человека, который привык считать родословные важнее живых людей. Серые волосы убраны назад, на груди — серебряная цепь с гербом Саан: тонкое дерево с корнями, обвивающими чашу. Красивый знак. Очень спокойный. Очень благородный. Если не знать, что эти корни тянулись к ритуальным кругам и душникам.

Рядом с ним стояла Калиста.

Зелёные перчатки с золотой вышивкой у запястий. Тёмный плащ. Волосы под капюшоном, но несколько золотистых прядей выбились у лица. На скуле ещё виднелся след ожога от зеркальной темницы, закрытый тонкой серебряной пластиной. Она выглядела уставшей меньше всех нас. Как женщина, которая не бежала, не истекала кровью, не спорила с Советом, а просто заняла своё место на сцене и дождалась, когда остальные актёры прибудут.

В её руке висел больничный браслет.

Белый. Пластиковый. С чёрной строчкой моего настоящего имени.

С полосой крови у застёжки.

— Добро пожаловать, Лина, — сказала Калиста мягко. — Или мне называть тебя дочерью, пока ты носишь её тело?

В карете стало тихо.

Мара сидела рядом, прижимая к груди футляр с душником Элиры. Свет внутри кристалла был слабым, болезненно бледным. Самуил, напротив, уже держал посох обеими руками. Лаурис смотрела в окно с холодной сосредоточенностью судьи, которая видит перед собой не просто угрозу, а будущий протокол. Тирн снаружи поднял руку, останавливая охрану.

Капитан не спешил открывать дверцу.

Правильно. Ворота, встречающие хозяев слишком любезно, часто открываются в клетку.

Я посмотрела на браслет в руке Калисты.

— Сначала докажите, что он настоящий.

Калиста улыбнулась шире.

— Разумно. Арвен тебя многому научил.

— Пациенты тоже.

— Всё ещё играешь в целительницу?

— Всё ещё ею являюсь.

Она приподняла браслет. Пластик дрогнул, будто внутри проснулась невидимая нить. На белой поверхности проступила тонкая светящаяся линия. Пульс. Ровный. Медленный. Живой.

Потом из браслета донёсся голос.

— Лина…

Я сжала зубы так сильно, что заболела челюсть.

Мама.

Голос был слабым, хриплым, как после долгих слёз или бессонной ночи.

— Если ты слышишь… не верь…

Браслет вспыхнул, голос оборвался, линия пульса дёрнулась.

Калиста тут же сжала браслет в ладони.

— Осторожнее. Связь нежная. Одно неверное движение — и там врачи решат, что твоя оболочка больше не держится за жизнь.

Я смотрела на её пальцы. На зелёную перчатку. На золото у запястья. На белый браслет, который не должен был существовать в этом мире.

Внутри было страшно.

Очень.

Но страх больше не превращал меня в послушную. Он становился холодным и внимательным.

— Вы хотите, чтобы я вошла внутрь добровольно, — сказала я. — Значит, за воротами есть круг, куда меня нельзя втянуть силой.

Лицо Калисты стало чуть спокойнее.

Не потому, что ей понравился мой вывод.

Потому что она ожидала его.

— Добровольное участие всегда чище, — ответила она. — Твоя душа упрямая. Силой её можно повредить.

— Какая забота.

— Практичность. Повреждённая душа хуже держит истинную связь.

Тирн подошёл к дверце кареты и открыл её сам.

— Миледи, выходить не обязаны.

Лорд Саан впервые заговорил.

— Капитан Рейс, ваше присутствие здесь терпят только из уважения к временной судебной грамоте. Это дом моей дочери.

Голос у него был сухой, красивый, с тем самым спокойствием, которым удобно подписывать чужие приговоры.

Тело Элиры отреагировало сразу: пальцы похолодели, плечи захотели сжаться. Я не позволила.

— Ваша дочь в душнике, лорд Саан, — сказала я, выходя из кареты. — Так что о доме дочери вы заговорили поздно.

Его взгляд остановился на моём лице.

На лице Элиры.

Я увидела в нём не горе. Не раскаяние. Раздражение. Будто чужая вещь вдруг научилась отвечать.

— Она всегда была слишком мягкой, — сказал он. — Это и погубило её.

Из футляра в руках Мары донёсся слабый голос:

— Нет, отец. Меня погубили вы.

Мара побледнела, но удержала футляр ровно.

Лорд Саан даже не посмотрел на душник.

Вот это было страшнее всего.

Не удар. Не крик. Просто полное отсутствие движения к голосу дочери, чью душу он отделил от тела.

— Элира, — сказал он, будто обращался к непослушному ребёнку за ужином. — Ты не понимаешь значения сделанного.

— Я понимаю боль, — ответила она тихо. — Этого достаточно.

Калиста нетерпеливо повела плечом.

— Время. К рассвету связь первой души ослабнет. Если хотите сохранить девочку в стекле — входите.

— Условия, — сказала Лаурис, выходя следом.

Калиста медленно повернула голову к ней.

— Судья второго круга. Как приятно, что вы пережили Малхара.

— Это чувство взаимно, леди Вердан. Вы обвиняетесь в участии в запрещённом ритуале, угрозе свидетелю, нарушении нейтральной храмовой территории и незаконном использовании якоря иного мира. Я фиксирую каждое слово.

— Фиксируйте. В поместье Саан закон Совета действует через владельца рода.

— Ритуалы душ выходят за пределы родового права.

Лорд Саан поднял руку.

— Судья Лаурис может присутствовать в гостевом зале. Оружие сдаётся у входа. Душник — на алтарь. Женщина — в круг проверки.

Тирн тихо сказал:

— Нет.

Один короткий слог, в котором было достаточно стали, чтобы охрана Саан у ворот взялась за рукояти мечей.

Калиста усмехнулась.

— Как предсказуемо. Арвен не приехал, но прислал цепного пса.

Тирн даже не взглянул на неё.

— Леди Лина под защитой нейтрального суда, дома Рейс и собственной воли. Никто не кладёт её в круг без её согласия.

— Собственной воли? — Калиста посмотрела на меня. — Тогда пусть она сама скажет. Лина, войдёшь в дом? Или мне показать тебе, как выключается аппарат дыхания?

Браслет в её руке снова ожил.

На белой поверхности проступила линия пульса. Затем маленькая картинка — мутная, дрожащая, но узнаваемая. Палата. Мама у кровати. Моё тело под белой простынёй. Трубки. Аппарат у стены.

Мама подняла голову, будто услышала что-то.

Картинка погасла.

Я стояла на дороге перед воротами Саан, и мир делился на две части: здесь — холодный ветер, белое поместье, Калиста, Тирн, Мара, душник с Элирой; там — палата, мама, моё тело, жизнь, которую у меня отняли.

— Я войду, — сказала я.

Тирн резко повернулся.

— Миледи.

— Я войду, — повторила я. — Но душник останется у Мары. Судья Лаурис идёт со мной. Самуил идёт со мной. Охрана Рейс остаётся у ворот, но капитан Тирн входит как свидетель моей безопасности. Оружие он не сдаёт.

Лорд Саан холодно посмотрел на меня.

— Ты не в положении ставить условия.

— Тогда я не в положении входить добровольно.

Калиста улыбнулась тоньше.

— Ты стала упрямее.

— Я стала лучше понимать, с кем говорю.

Она выдержала паузу. Потом кивнула.

— Пусть капитан сохранит меч. Это добавит драматичности, когда он поймёт, что сталь против круга душ бесполезна.

Тирн ответил без выражения:

— Значит, начну с людей.

Калиста впервые посмотрела на него внимательнее.

Хорошо.

Пусть знают, что Арвен прислал не украшение.

Ворота открылись.

Поместье Саан внутри оказалось ещё белее, чем с дороги. Белый камень дорожек, белые стены, белые колонны у входа, сухие деревья с серебристыми листьями вдоль аллеи. Красиво до холода. В таком месте любая грязь сразу бросается в глаза, поэтому её, вероятно, прятали глубоко: в подвалах, в ритуальных комнатах, в документах, в чужих телах.

Когда мы вошли в холл, тело Элиры снова дрогнуло.

Я увидела вспышку памяти.

Та же лестница. Элира в синем платье стоит внизу, отец сверху. Он говорит: “Ты будешь полезна роду хотя бы браком”. Она кивает. Не потому что согласна. Потому что спорить уже бессмысленно.

Память ушла, оставив тошнотворную слабость.

Мара заметила и тут же оказалась рядом.

— Лина?

— Всё в порядке.

Лорд Саан услышал имя и поморщился.

— В этом доме её зовут Элира.

Я посмотрела на него.

— В этом доме Элиру лишили тела. Так что с именами здесь обращались плохо.

Самуил за моей спиной хмыкнул.

— Хорошо сказала.

— Отец Самуил, — холодно произнёс лорд Саан, — вы далеко ушли от своего храма.

— И всё равно ближе к совести, чем некоторые у собственного алтаря.

Лорд Саан отвернулся. Он явно не привык, что стариков нельзя удобно испугать наследством, браком или родовым долгом.

Нас провели в гостевой зал.

И там я поняла, почему Калиста не торопилась.

В центре зала уже был круг.

Не тот, что я видела в замке Рейс. Этот был старше, тоньше, сложнее. Серебряные линии врезаны прямо в белый камень пола, между ними — красные символы, часть из которых я узнавала по письму Элиры и знакам серых. У круга стояли три чаши: одна пустая, вторая с тёмной кровью, третья с водой, в которой отражался больничный потолок.

Мой мир.

Вода показывала палату 407.

У меня похолодели руки.

Калиста подошла к чаше и провела пальцами над водой.

Картинка стала яснее. Мама сидела у кровати. В руке у неё был телефон. Она смотрела на экран, где, возможно, были мои фотографии. Моё прежнее лицо. Моя жизнь. Та, где не было драконов и истинных меток. Та, где я рассталась с Виктором и думала, что худшее уже позади.

— Она каждый день приходит, — сказала Калиста. — Сидит часами. Разговаривает с телом. Просит тебя проснуться. Очень трогательно. Виктор приходит реже.

Имя ударило неприятно. Лаурис сразу подняла перо.

— Виктор. Человек из мира Лины, участвовавший в передаче согласия?

Калиста приподняла бровь.

— Судья, вы портите атмосферу.

— Я фиксирую.

— Фиксируйте и это: без Виктора мы бы не нашли слабое место. Брошенные мужчины бывают удивительно полезны, если пообещать им, что женщина вернётся благодарной.

Я сглотнула.

Не от боли. От отвращения.

— Он знал, что меня выдернут из тела?

— Ему сказали, что это даст тебе второй шанс. Потом сказали, что ты сама выбрала остаться. Потом — что отключение аппарата освободит тебя от страданий. Люди верят тому, что делает их обиды благородными.

Вот теперь стало по-настоящему холодно.

Виктор. Его фразы: “Ты пожалеешь”. “Без меня ты всё равно сломаешься”. “Ты драматизируешь”. Его рука, удерживающая дверь, когда я пыталась уйти после последней ссоры. Я думала, это осталось в прошлом мире. Оказалось, его обида протянулась сюда, как грязная нить.

— Он рядом с моей матерью? — спросила я.

— Иногда.

— Он может причинить ей вред?

Калиста посмотрела на браслет.

— Любой человек может причинить вред, если считает себя правым.

Ответ был достаточным.

Тирн стоял у двери, но я видела, как напряглась его рука на рукояти меча. Он запоминал. Если когда-нибудь дорога откроется не только для моей души, Виктору лучше спрятаться в самом дальнем углу моего мира. Хотя нет. Даже там Арвен бы его нашёл.

Арвен.

Метка на руке откликнулась на мысль о нём теплом и болью.

Калиста сразу посмотрела на моё запястье.

— Скучаешь?

— Это не относится к делу.

— Всё относится. Ты стоишь в круге выбора, Лина. Дом, мать, прежняя жизнь. Или дракон, который годами унижал женщину с твоим лицом и научился быть благородным только после того, как ты стала ему нужна.

Мара резко вдохнула.

Я не позволила себе отвести взгляд.

— Вы хотите, чтобы я защищала его. Значит, это часть ловушки.

— Нет. Я хочу, чтобы ты вспомнила. Он не пришёл за Элирой. Не спас её. Не увидел. А теперь ты думаешь, что с тобой иначе.

Каждое слово было рассчитано.

И часть попадала.

Да, Арвен не спас Элиру. Да, он унижал её равнодушием. Да, он слишком поздно понял, что чувства другого человека — не мелочь на краю политического договора. Я знала всё это. И всё же Калиста упускала главное.

— Я не думаю, что с ним легко, — сказала я. — И не думаю, что его вина исчезла. Но сейчас вопрос не в Арвене. Вы всё время ставите мужчин в центр выбора женщин. Отец Элиры. Верховный судья. Виктор. Арвен. А я спрашиваю другое: что нужно сделать, чтобы спасти мою мать и Элиру, не отдавая себя вам?

Калиста перестала улыбаться.

Маленькая победа.

Лорд Саан подошёл к кругу.

— Элиру невозможно спасти без возврата тела. Ты временная душа в сосуде.

Футляр в руках Мары вспыхнул белым.

— Я не просила возвращать тело ценой Лины.

— Ты больна, — сказал он дочери. — Душник искажает суждение.

— Нет, отец. Это вы всю жизнь называли моё несогласие болезнью.

В гостевом зале стало тихо.

Даже Калиста взглянула на душник с раздражением. Живая Элира мешала сценарию.

Лорд Саан поднял руку к первой чаше с кровью.

— Ритуал не требует твоего желания, если прежняя душа подтвердит право.

— А если не подтвердит? — спросила Лаурис.

— Тогда тело останется спорным. Совет заберёт его.

— Совет или Малхар?

Саан посмотрел на неё с холодной неприязнью.

— Верховный судья действует в интересах империи.

— Его подпись стоит под незаконным призывом души.

— Подписи можно подделать.

Лаурис подняла папку.

— Не после подтверждения родовой книгой Рейс, душой Элиры и нотариусом Ферром.

— Все они под влиянием дракона.

— А ваш ритуальный круг под чьим влиянием?

Он не ответил.

Самуил наклонился к линиям на полу, но Тирн сразу сказал:

— Осторожно.

— Я старый, не слепой.

— Это разные риски.

Старик хмыкнул, но пальцами круга не коснулся.

— Лина, сюда.

Я подошла к нему, держась за пределами внешней линии.

— Что?

— Видишь этот знак? Перечёркнутый круг.

— Да.

— Он не для обмена. Для отсечения.

— Чего?

Самуил поднял глаза.

— Истинной связи.

Калиста хлопнула в ладони один раз.

— Браво. Быстрее, чем я думала.

Метка на руке сжалась.

— Вы хотите разорвать связь с Арвеном.

— Разорвать грубо — значит убить или тебя, или его. Мы цивилизованнее. Отсечём. Часть боли он переживёт. Часть уйдёт в душник. Часть — в твоё старое тело. Очень чистая схема.

— Чистая? — Мара посмотрела на неё с ужасом. — Вы собираетесь использовать мать Лины и Элиру как подушки для боли.

— Служанка понимает быстрее некоторых леди.

Тирн шагнул вперёд.

Двое людей Саан подняли арбалеты.

— Капитан, — сказала я тихо.

Он замер.

— Не сейчас.

— Миледи…

— Не сейчас.

Он подчинился, но по лицу было видно: ему это стоило усилия.

Я посмотрела на Калисту.

— Если я откажусь?

Она подняла больничный браслет.

— Мама услышит, как врач объясняет Виктору, что надежды нет. Виктор подпишет согласие. Аппарат выключат. В твоём мире это займёт несколько минут. Здесь ты будешь смотреть.

Мне стало плохо.

Физически. Так, что пришлось поставить ладонь на спинку кресла рядом. Но я не отвела взгляда.

— А если соглашусь?

— Ты входишь в круг. Мы отделяем истинную связь. Элира получает возможность вернуться в тело. Твою душу отправляют назад. Мать обнимает дочь. Дракон живёт с болью, которую заслужил. Все получают справедливость.

— Кроме меня.

— Ты получишь дом.

— После того как вы снова решите за меня.

Калиста подошла ближе. Глаза у неё были холодные, но голос стал мягче.

— Лина. Ты устала. Я вижу. Ты держишься красиво, но это всё равно усталость. Чужой мир, чужой мужчина, чужая война. Там твоя мать. Там твоё имя. Там жизнь, где ты не обязана платить за ошибки Элиры, Арвена и его рода. Просто войди в круг.

На секунду я захотела.

Не из-за неё.

Из-за мамы.

Из-за палаты. Из-за лица у моей кровати. Из-за мысли, что можно открыть глаза и сказать: “Я здесь”. Пусть больно. Пусть потом придётся разбираться с Виктором, врачами, последствиями комы, но это будет мой мир. Мои руки. Мой голос.

Метка на запястье дрогнула.

Не потянула.

Просто напомнила теплом.

Арвен не звал. Он был далеко. В замке, храме или дороге — неважно. Он не вмешивался. Не давил. Не держал. И почему-то именно отсутствие приказа стало сильнее любого крика.

Я выпрямилась.

— Я хочу поговорить с матерью.

Калиста прищурилась.

— Ты уже слышала её.

— Нет. Я слышала обрывки. Вы хотите моего добровольного согласия? Дайте мне разговор. Без ваших слов поверх. Без угроз в середине. И с Элирой рядом как свидетелем.

— Это невозможно.

— Тогда и согласие невозможно.

Лорд Саан резко сказал:

— Достаточно. Поместье закрыто. Вы останетесь здесь до завершения круга.

Тирн вынул меч.

На этот раз я не остановила.

Лаурис подняла печать нейтрального суда.

— Лорд Саан, вы только что объявили незаконное удержание свидетелей под моей защитой.

— Ваш суд далеко.

— А протокол уже открыт.

Калиста смотрела на меня. Потом медленно улыбнулась.

— Хорошо. Разговор так разговор. Но предупреждаю: матери умеют просить лучше судей.

Она опустила браслет над чашей с водой.

Картинка палаты стала яркой.

Мама сидела у кровати. Очень бледная. В руках у неё был телефон. Рядом стоял мужчина.

Виктор.

Я узнала его сразу.

Он держал папку с документами и говорил что-то врачу у двери. На лице — скорбь. Правильная, аккуратная, удобная скорбь человека, который хочет выглядеть благородно.

Калиста прошептала слово.

Вода в чаше дрогнула.

Мама подняла голову.

— Лина? — прошептала она.

Я шагнула к чаше, но Самуил схватил меня за рукав.

— За линию не переходи.

Я остановилась у края.

— Мама.

Она вскрикнула и зажала рот рукой. Слёзы сразу потекли по её лицу.

— Господи… Лина… доченька… ты где? Что происходит?

Голос сорвался.

Я держалась за край кресла так крепко, что пальцы заболели.

— Я жива. Слышишь? Я жива.

Виктор у двери резко повернулся.

Он услышал.

Его лицо изменилось.

Не радость. Не потрясение. Страх.

Хорошо, Виктор. Бойся.

— Лина, — мама наклонилась к моему телу на кровати, оглядываясь, будто голос мог исходить из комнаты. — Где ты?

Я посмотрела на Калисту.

Та стояла рядом с лёгкой улыбкой. Ждала, когда я сломаюсь.

— Далеко, — сказала я. — Но я пытаюсь вернуться. Мама, слушай меня внимательно. Не подписывай ничего. Не верь Виктору. Никому не разрешай отключать аппарат.

Мама резко повернулась к Виктору.

Он побледнел.

— Это… это галлюцинация от стресса, — сказал он врачу. — Ей нужен седативный препарат.

— Мама! — сказала я громче. — Посмотри на меня. Это я. Помнишь кулон с ласточкой? Ты спрятала его в синюю коробку после выпускного, потому что цепочка порвалась. Никто не знает, кроме нас.

Мама застыла.

Потом медленно села на стул, как будто ноги её больше не держали.

— Лина…

Виктор бросился к аппарату связи. Я не поняла, к какому именно — к телефону, к кнопке вызова, к чему-то у стены. Но Тирн уже сделал шаг к чаше, словно мог ударить мужчину через воду.

Калиста подняла палец.

— Время.

— Нет, — сказала я.

— Да. Ты хотела услышать мать. Услышала.

Она щёлкнула пальцами.

Виктор в палате посмотрел прямо в нашу сторону.

И улыбнулся.

— Лина, — сказал он. — Хватит бегать. Даже там ты без меня не справилась.

Мир сузился до его лица.

Потом он наклонился к моему телу на кровати и положил руку на провод аппарата.

— Возвращайся, — сказал он. — Или я помогу тебе наконец закончить.

Мама закричала.

Картинка погасла.

В чаше осталась только чёрная вода.

А под моими ногами вспыхнул внешний круг ритуала, хотя я в него не входила.