«Майбах» с тремя единомышленниками по археологии и антиквариату, а теперь и по поиску заветного подводного клада, мчался к Азовскому морю. Навстречу катились телеги. Укрытые Камышевыми и соломенными матами, они везли в Сталино азовскую рыбу и черешню.

Проехали Еленовку, Волноваху, Сартану и за Жабовкой путешественники увидели дымные трубы и огненные домны заводов.

Въехав в Мариуполь, Козлевич приостановил машину и спросил:

— Куда теперь, Остап Ибрагимович?

— Конечно же, в порт, Адам Казимирович. Но прежде давайте узнаем, где тут квартирная биржа, если есть такая.

Расспросив встречных прохожих, они вскоре выехали в центр города и отыскали бюро по продаже и купле недвижимого. Здесь Остап познакомился с маклером, который, узнав, что хочет приобрести такой видный гражданин, сразу же начал предлагать разные адреса продающихся домов.

Центр, слободки у рыбачьей гавани и улицы прилегающие к верхней части города, Бендер решительно отверг, сказав:

— Только порт, заграничный порт, как вы говорите, уважаемый коммивояжер.

И когда маклер, порывшись в своих записях, назвал и обрисовал дома и квартиры в районе порта, Бендер тут же пригласил его в машину и они поехали по адресам, не теряя времени.

К вечеру тройка предпринимателей облюбовала небольшой кирпичный домик под черепицей, отгороженный от улицы и от соседних домов высоким забором. Находился он у самого порта и имел просторный двор с сараем более капитальным, чем сам дом.

— Это нам очень подходит, — заявил Козлевич, — есть где надежно автомобиль ставить.

— Домик, конечно, не сравнить с домом отца Никодима, — тряхнул кудрями Балаганов, — но жить можно.

Хозяевами этого дома были греки Валерос. Хозяина звали Манолисом, а его жену Орсолой. Греки продавали свое жилье срочно, в связи с выселением их в Грецию, подданными которой они были. Торговались недолго. Маклер получил свои комиссионные, Валерос Манолис плату за дом с сараем и уже к вечеру глава компаньонов держал в руках купчую на право владения этим домом.

До отправки хозяев на родину надо было ждать три дня, а то и больше. Пароход должен был прийти за выселяемыми из страны Советов через несколько дней. Но когда, точно никто не знал, даже греческий представитель от консульства. И Остап согласился какое-то время пожить совместно с семьей Валерос, которая пришлась ему и его друзьям по душе.

Вечером они с выселяемыми на родину пили чай с черешней, ели вкусные розанцы — хрустки, которые искусно жарила в масле Орсола, макали их в вазочки с айвовым вареньем и вели задушевные беседы.

Детище Козлевича — «майбах» стоял в просторном сарае-гараже и Адам Казимирович отдыхал вместе со всеми. Сидели у открытых окон с видом на море и порт, откуда доносились гудки пароходов и перезвон грузовых кранов.

А днем Бендер и Балаганов носились по городу. Знакомились с базаром, с магазином под вывеской: «Торгсин» и узнавали все о водолазных делах в морском порту.

Адам Казимирович в их отсутствие шел в гараж, осматривал машину, обтирал ее в очередной раз от пыли и с удовлетворенной душой выходил во двор. Здесь он зачастую играл с детьми Валерос Тасией и Павлакисом, у которых была небольшая юркая и веселая собачонка по имени Звонок.

За время ожидания отправки греков на родину, компаньоны выгодно продали им часть своего антиквариата. И не только семье Валерос, но и другим, тоже отплывающим в Грецию.

И вот настал день, когда пришел пароход за выселяемыми греками, жившими в Мариуполе. Пароход с названием «Катарини» привез стране, строящей социализм, сельскохозяйственные машины, маслины и горы ящиков с апельсинами и лимонами. А обратным рейсом он должен был забрать выселяемых из страны Советов своих соотечественников.

Единомышленники пошли провожать отбывающих на родину, желая заодно познакомиться, как это будет все происходить.

И греков и компаньонов волновал таможенный досмотр, при проходе через который у отплывающих могли конфисковать то, что было не дозволено к вывозу за границу.

Но все проходило благополучно.

Тасия держала на руках собачонку и очередь пассажиров на пароход медленно продвигалась через турникет и заслон с представителями таможни, пограничников и консульства. И семья Валерос уже проходила этот заслон, когда неожиданно для всех разыгралась трагедия.

С парохода через рупор было объявлено вначале по-гречески, а затем и по-русски, что собаки и другие животные на пароход не допускаются ни под каким видом. Причину этого ни советская сторона, ни капитан греческого парохода не объясняли. Нельзя и все. И семье Валерос категорически было приказано оставить собачонку на берегу и идти на посадку. Боже, что тут поднялось! Казалось, что весь порт и акватория его всколыхнулись от рыдающих криков детей Тасии и Павлокиса.

Несмотря на все уговоры Манолиса, Орсолы, пассажиров и провожающих, таможенное начальство, представитель консульства и капитан «Катарини» были неумолимы.

Звонок юркнул между ног пропускников и пассажиров и скачками понесся к трапу парохода, по которому уже поднимались его хозяева. Но вахтенные моряки у трапа под строгим наблюдением капитана отогнали собачку в сторону и она заметалась по пирсу вдоль борта парохода, жалобно скуля и повизгивая. И в ее голосе, казалось, слышалось человеческое прощальное рыдание.

Моряки у трапа сочувствовали плачущим детям, стоящим на борту парохода и жалобным завываниям Звонка, но ничего сделать не могли, видя грозные взгляды своего капитана, смотрящего с командного мостика.

Компаньоны стояли среди провожающих за деревянными отгородками и сочувствующе смотрели на трагедию, разыгравшуюся между маленькой беспомощной собачкой и отплывающими ее хозяевами. Смотрели и ничем помочь не могли.

И тут Козлевич не выдержал. Он попросил таможенников разрешить ему пройти на причал, чтобы поймать собачонку и унести — ее домой. К удовлетворению всех присутствующих ему было это разрешено.

Адам Казимирович бросился по причалу к пароходу за Звонком. Но несмотря на все ласковые призывы сердобольного Адама и попытки, поймать собачонку ему никак не удавалось.

Звонок отбегал вдоль пирса так далеко, что угнаться за ним Козлевичу было не под силу, а затем проносился мимо расставленных рук автомеханика и вновь пытался проскочить по трапу на пароход.

Поняв всю несостоятельность осуществить свои намерения, Адам Казимирович изрядно вспотев, как отчаянный футболист на поле за мячом, был вынужден вернуться за перегородку к своим друзьям.

Настал трогательный миг отплытия «Катарини». Над портом разнесся протяжный гудок парохода и все провожающие и отплывающие замахали руками и платками.

Звонок еще раз попытался проскочить между вахтенными на трап, но тот уже оторвался от пирса и он, ударившись о край трапа, жалобно взвизгнул и упал на причал. А трап пошел вверх все выше и выше.

Послышались команды греческих моряков, поползли канаты на лебедки парохода и за кормой его забурлила вода от винтов. Железная плавучая громада начала медленно отходить от стенки причала.

Звонок прыгал, тоскливо завывал, бежал вдоль отдаляющегося борта парохода с его хозяевами.

Сцены прощания отплывающих и провожающих были трагическими. Но еще более трагическим было поведение Звонка. И когда пароход отошел уже на приличное расстояние от пристани, многие люди вскрикнули, увидев как Звонок бросился с пирса в море и изо всех сил работая лапками, поплыл за удаляющимся пароходом.

Возгласы сочувствия были настолько слышимыми, что таможенники начали убирать турникет, и когда открылся проход, то все люди бросились по пирсу, продолжая махать руками удаляющемуся пароходу. А за ним все менее отчетливей и отчетливей виделась среди волн головка выбивающейся из сил собачонки по имени Звонок.

— Какая преданная собачка, — покачал головой Бендер, когда единомышленники невесело возвращались домой.

— Сволочи они и пароходные греки, — сплюнул со злостью Балаганов. — Что им стоило пропустить Звонка. Устроили такую драму.

Адам Казимирович молчал. И если бы Остап и Балаганов заглянули бы в его лицо, то увидели, что на глазах их друга застыли слезинки.

— Скверные люди, — ни к кому не обращаясь произнес Козлевич.

Бендеру и Балаганову было ясно, кого их старший друг имел в виду.

После проводов греческой семьи Валерос трое компаньонов уселись за столом на открытой веранде купленного ими дома. На столе у самовара стояли розеточки с айвовым и черешневым вареньем, оставленным уехавшими греками. Пили чай и Остап говорил:

— Вы заметили, камрады, что отплывающие в заграницу были не только греки. Среди них были и турки, и персы, и другие национальности.

— А один был такой черный, негр, наверное, — вставил Балаганов, обсасывая ложечку с вареньем.

— Я часто любил говорить, что я сын турецко-подданного. Но на это у меня нет никаких прав. И если бы я мог это доказать, то сказал бы: «адье» стране строящей социализм, — усмехнулся великий предприниматель, — Но провожая Валеросов, мы получили ясное представление, как происходит таможенный досмотр, проверка и оформление документов и прочее. Нам это может пригодиться, камрады, когда мы, имея капитал, помашем ручками стране Советов. Так как, дорогие мои единомышленники, вы как и я не интересуетесь проблемами социализма. Не желаете переделываться в послушных идеальных человеков, для которых общественные интересы значительно важнее, чем личные. А это, по-моему мнению, является ни чем иным, как утопией. Вот, например, вы, дорогой Адам…

Козлевич пил чай присовокупляя к каждому своему глотку ложечку то одного, то другого варенья и никак не мог избавиться от гнетущего настроения после гибели Звонка.

Остап взглянул понимающе на него и продолжил:

— Вы, Адам, смогли бы вот сейчас взять и отдать бесплатно свой «майбах», скажем, какому-нибудь там дому пионеров? Руководствуясь интересами общества, а не личными?

— С какой стати! — возмутился Козлевич. — Причем здесь дом каких-то пионеров? — чуть было не взволновался автомеханик от такого предположения, немного отвлекаясь от трагедии с собачкой.

— Или, скажем, разрешили бы пользоваться вашим автомобилем какому-нибудь ударному коллективу? — не унимался Бендер.

— Да с какой стати, братцы? — даже привстал Адам Казимирович. — Остап Ибрагимович, что за вопросы такие каверзные? Я и так расстроен происшествием в порту, а тут и вы еще, — сел и с явным беспокойством отхлебнул чая он.

— А вы, Шура?

— Я, командор? — тряхнул рыжими кудрями бывший эксперт ДОЛАРХа, — Ни за что! — звякнул он ложечкой в подтверждение своих слов.

— Вот видите, как все просто? А в стране, в которой поселила нас судьба, все наоборот. Все должно быть общим, коллективным.

— И даже миллионеры, как я понимаю, командор, — подтвердил Балаганов.

— И миллионеры, Шура. Но их в социалистическом обществе нет и не может по правилам существующей системы быть. Они растворились в тех же коллективах. Они тайные. Пример вам — Корейко Александр ибн Иванович, — засмеялся великий комбинатор. — И как этого командиры строящегося социализма не могут понять, что даже ребенок уже тянется за своей соской или игрушкой с криком: «Мое!». А они взрослых дядей и тетей хотят загнать в общее стойло и выделять каждому по заслугам паек…

Рассуждения Остапа Бендера было прервано громким стуком в калитку ворот.

— Ну-ка, Шура, сходите и узнайте, кто это к нам добивается, — распорядился Остап.

Балаганов метнулся к воротам и Бендер хотел было продолжить рассуждение о своем несогласии с социалистической системой молчащему Адаму Казимировичу, как вдруг прозвучал радостный возглас Балаганова:

— Адам Казимирович! Командор! Посмотрите, кто вернулся!

Бендер и Козлевич сбежали с веранды к воротам и, пораженные радостью, остановились.

Перед ними стоял человек в морской безрукавной тельняшке и в выцветшей мичманке на голове. На его руках с синими наколками бывалого моряка лежал, подобрав под себя лапки, Звонок.

— Боже мой! Боже мой! — запричитал Козлевич, нежно беря из рук моряка почти безжизненную собачку, — Каким же образом? Каким образом? — разволнованный необыкновенной встречей, повторял Адам Казимирович, — держа на руках вздрагивающего песика.

— Шел на баркасе, — начал рассказывать моряк. — Смотрю, поплавок. То появится, то исчезнет. Подошел ближе, а это она, — указал он на Звонка. — Тонула уже, ну я ее за ошейник и к себе. Предложил рыбки, не захотела. А другого у меня ничего не было. Воды нахлебалась, как видно, изрядно. Текло из нее, как из хорошего утопленника. А когда рассмотрел ошейник, а там: «Звонок — Валерос».

— Ну, любезнейший, проходите к нам в гости. Вы у нас самый дорогой человек теперь, — взял за руку Остап моряка с одной стороны, а Балаганов с другой. — Идем, идем, мичман, — приглашал Бендер. — Выпить хотите?

— Не откажусь, — довольным голосом ответил неожиданный спаситель Звонка.

— Адам Казимирович возился уже с собачкой, подставляя Звонку еду, но песик, находясь в шоке от пережитого, слезливыми глазами, полными тоски, смотрел на него и от еды отворачивался. Свернувшись калачиком, он лежал в углу на своем привычном тюфячке и, убитый горем, не проявлял никакой активности жизни.

— Переживает трагедию, — сказал Козлевич, поглаживая собачку по головке.

— Ничего, придет в себя, с собаками такое бывает, — сказал моряк. И что, правда, бросился в море за хозяевами? — спросил он.

Об отъезде хозяев и о подвиге Звонка ему уже рассказали Остап и Балаганов.

— Представьте себе, такая преданность, такая преданность, — выставил на стол бутылку водки Остап. И скомандовал: — Шура, тащите закуску сюда. — Затем сказал — Ну, будем знакомиться. Я — Остап, он Шура, а нашего старшего зовут Адамом.

— Очень приятно, друзья. А меня величайте Федором, а если по отчеству, то Николаевичем, а по фамилии я Прихода. Я служу смотрителем маяка, а в свободное время промышляю рыбкой.

— Очень славно, Федор, рад знакомству, прошу, — наполнил щедро стакан Остап и налил понемногу себе и своим компаньонам.

Бендер не любил алкоголь и строго контролировал своих нижних чинов, но когда было надо, то великий предприниматель позволял себе и своим единомышленникам выпить столько, сколько требовали обстоятельства. И такие обстоятельства сейчас как раз и сложились. И виной этому было не только спасение славного Звонка, а знакомство со смотрителем местного маяка, а значит, и очень опытного моряка, знающего, очевидно, немало нужного для осуществления затеи Бендера.

Когда выпили по случаю спасения Звонка и знакомства, Остап спросил Федора:

— А каким это образом вы узнали, что собачка именно из нашего двора? Ведь на ошейнике адрес не указан?

— Да кто же не знает грека Валероса? Классный жил здесь грек, — обвел он взглядом веранду и двор. — Такую хорошую распивочную держал в порту, всегда и в долг мог дать выпить. А если надо, то и деньгами ссудить мог. А жена его Орсола отличную закуску готовила. А для детворы изготовляла удивительные восточные сладости. И халву, и микадки и даже мороженное, если зимой успевали запастись льдом. А мы им в этом и помогали набить ледник морским льдом в стужу. Эх, хороших людей выселяют, я вам скажу откровенно. Торговые, мастеровые, предприимчивые ведь они, не чета некоторым. Да… Ну, значит, как прочел на ошейнике, то сразу понял, куда надо нести вашего Звонка.

— Ну, это просто здорово, очень удачно, дорогой Федор Николаевич, — улыбнулся новому знакомому Остап.

— Как в кино, — вставил Балаганов. — Ведь если по справедливости, Адам Казимирович, и вы, друзья, такая трагедия! Звонок бросился в море, поплыл за пароходом, мы его уже похоронили, как утопшего и тут на тебе.

— Ну, дорогой, Федор Николаевич… Остап Ибрагимович, наливайте нашему другу, спасителю Звонка. И не только, за это следует и вознаграждение, — порылся в своем бумажнике Козлевич.

— Э-э, нет, такое у нас не принято. Выпить можно, друзьями быть можно, деньги позычать, если надо, можно, а чтобы за спасение живого существа… не надо, уважаемые, Адам Казимирович, не надо, прошу вас…

— Ну на этом и спасибо тогда, брат наш моряк, — согласился Козлевич и пошел снова в угол посмотреть на Звонка.

— А вы, как я понимаю, купили этот дом у греков? — спросил Прихода.

— Да, поселились здесь… — неопределенно ответил Остап.

— Работаете где, служите? Или дело свое открывать будете? — поинтересовался моряк, закусывая.

— Нет, не к такому делу мы, товарищ. Посланы сюда комитетом, чтобы поднять затонувшие предметы древности для музея.

— А-а, это интересно…

— Вот, читайте удостоверение, какое мы имеем, — протянул Остап документ собственного изготовления, — Если у вас есть желание вступить в наше общество по древностям — пожалуйста. Такое удостоверение можете получить и вы, Федор Николаевич.

— Да нет, ни к чему мне это. У меня служба. Время только для ловли рыбы. Но если что надо, то могу помочь с большим желанием. И очень даже. Что нужно? — задал деловой вопрос моряк.

— Что нужно? — испытующе посмотрел на него Бендер. — Баркас хороший, ну и помощник. А помощником, как я вижу, и вы можете быть, ведь так?

— А чего нет, конечно. С хорошими людьми и поработать интересно.

— И заработать не помешает. Государство вам заплатит.

— Это уж как водится, благодарю, Остап Ибрагимович, — кивнул Прихода. — А место известно, где искать эти самые музейные дела?

— Примерно. Надо отыскать людей, которые видели, как беляки бежали отсюда и как один баркас перевернулся и затонул.

— Это дело. Кажется, есть такие люди. И не только свидетели, но и участники такого.

— Это было бы просто классно, Федор Николаевич. Окажете большую помощь комитету…

Проводив спасителя Звонка до ворот и тепло распрощавшись с ним, компаньоны вернулись к себе и Остап, прогуливаясь по веранде, говорил:

— Нам нужны знакомства, знакомства и еще раз знакомства, камрады. Поиск подводного клада потребует много данных, не говоря уже о времени, которое может поглотить поиск его. Поэтому я правильно сделал, что начал первое наше знакомство с мариупольцем, сказав ему, что мы люди государственные, из комитета и подтвердил это нашими удостоверениями. Так будем поступать и дальше, если надо. Хорошо было бы, если бы нам удалось примкнуть к какой-нибудь морской или водной организации… — задумался великий предприниматель.

На следующий день, оставив Козлевича ухаживать за Звонком, Остап с Балагановым отправились заводить знакомства. Но когда вышли на улицу, то разошлись в разные стороны, чтобы завести больше знакомств и предпочтительно с моряками или людьми, имеющими какое-то отношение к морю.

Шкварчащий ряд шашлыков на вертелах извергал ароматный угар на много метров вокруг. Две сальные руки продавца с ловкостью фокусника быстро проворачивали вертела с подрумяненными кусочками мяса. А затем опускали партию чебуреков в чан с кипящим маслом. Там они пузырились и румянились. За его действиями никто так не следил, как горящие глаза кудлатой собачонки. Она то отбежит после окрика хозяина, то приблизится, облизывая свою пастенку красным языком.

Рядом с летней шашлычной на ящике из-под пивных бутылок сидел человек. Ему было лет под шестьдесят. Одет он был в потрепанную морскую тельняшку и брюки «клеш». Помятая мичманка подозрительной чистоты дополняла ею непривлекательный вид. Он перебирал в руках пробки от пивных бутылок, как монах четки, глотал слюну и жмурил глаза. А красный картошкой нос описывал замысловатые петли, стремясь побольше вдохнуть ароматного запаха из шашлычной. Из-под навеса доносился стук ножей, вилок, посуды и гул разговаривающих курортников.

— Ах, как я пал, как я пал, — завздыхал тяжело человек в тельняшке, закрывая глаза в горестной гримасе. Но вот на него надвинулась тень подошедшей фигуры и зазвучал жизнерадостный голос:

— Порази меня гром, если я вижу не любителя чебуречно-шашлычных изделий и знатока южных вин! Морской волк, не так ли?! Угадал?!

Человек в тельняшке и мичманке воззрился на подошедшего и тоскливо сиплым голосом ответил:

— Был когда-то и тем и другим, а теперь…

— Чем промышляешь, синеазовский краб?

— Промышлял, а сейчас так, чем придется… пемза, креветки, рыба иногда…

— Ладно, я вас заслушаю, — переходя на «вы» сказал ему Остап, — когда выделю на это время из своего уплотненного служебного дня. А сейчас, свистать всех наверх! Курс на шашлычную Садыка — представителя мариупольских частников. Угощаю я!

Человек в мичманке обрадованно вскочил и с угодливым выражением лица, обращенным к неожиданному благодетелю, заспешил за Бендером.

Прочтя надпись: «Шашлики и чабурэки со свыныны», Остап отметил:

— Лаконичное меню, — и взглянув на приглашенного, спросил — Вы не мусульманин, не потомок правоверных? «Со свыныны» вас не остановит?

— Нет, нет, что вы! Я ем абсолютно все! — заторопилась тельняшка, усаживаясь за дощатый стол.

— Я так и думал, — смахнув носовым платком со стула пыль, уселся напротив «синеазовского краба» Остап. Одернув тенниску цвета спелого абрикоса, он сказал — Ну-с, пока подойдет… ага, мы уже удостоены внимания шашлычно-чебуречного персонала! — взглянул он на женщину в переднике не первой свежести и в таком же чепце.

— По шашлику, по чабурэку со свыныны, — скосил он на висящую табличку глаза. — И бутылку портвейна красного. Вы не возражаете, надеюсь? — обратился он учтиво к соседу.

— Нет, нет, что вы! — глотнул слюну после выстрела своих слов приглашенный.

— Все? — дернулся в воздухе чепец.

— Быстроту обслуживания, и тогда все, — улыбнулся ей обворожительно Остап.

— Ну-с, — обратился к тельняшке Бендер, когда заказ был сделан. — Теперь можно и познакомиться. В моем паспорте написано: Остап Ибрагимович Бендер. Теперь вам ясно, черноморская акула, с кем имеете дело? — представился Остап, разливая в стаканы вино.

— Простите, вы так умно говорите, что я просто… — смутился угощающийся, беря дрожащей рукой стакан.

— Прощаю, — снисходительно кивнул ему Остап. — Выпьем и кратенько о себе, любезнейший, — чокнулся с ним он.

После выпитого вина, жмуря от удовольствия глаза и сочно чавкая кусочками шашлыка, гость представился:

— Исидор Кутейников я. Когда-то меня знали все и уважали… Был я директором метизного завода. Но трудно было угнаться за планом и товарищ Разворотов бросил меня на прорыв заведующим тарной базой. Но и здесь я проработал недолго. Нужен был заведующий похоронным бюро и товарищ Разворотов переводит меня туда. Но там план систематически не выполнялся и, слава Всевышнему, товарищ Разворотов бросает меня на прорыв возглавить местпромовское предприятие по выпуску грампластинок…

После очередной порции вина, Кутейников, предался воспоминаниям:

— Когда я вступал на эту должность, я произнес одну из лучших своих речей перед коллективами. Как сейчас помню слова: «Товарищи! Я переброшен к вам, чтобы наладить, улучшить и перевыполнить план предприятия. Вы как один возьметесь за выполнение взятых обязательств!» Грампластинка — это не просто музыка, товарищи, а техническая деталь музыки. И давайте ее сделаем еще более усовершенствованной и массовой! — разошелся захмелевший Исидор, что даже привстал, говоря эти слова будто перед коллективом, как когда-то. — Эх, было времечко, дорогой мой Остап Ибрагимович, — горько завздыхал Кутейников.

Бендер молчал, сочувственно глядя на профессионала-неудачника многих руководящих должностей, ожидая продолжения. И тот не задержался с ним.

— После грамофонных дел меня бросили директором магазина. Работал директором базара, начальником снабжения… А потом срок, — замялся Кутейников, — за хищение социалистической собственности…

— Не помог и товарищ Разворотов?

— Он умер от инфаркта, когда и его судить хотели. Когда освободился, нигде не принимают, как известно… Я и запил… уже никак не встану на ноги, — печально закончил свой рассказ Кутейников.

— Ваша жизнь достойна описания, если к ней еще добавить, что вы были, конечно, многоженцем и злостным алиментщиком, — серьезно подытожил Бендер.

— Откуда вы это знаете? — немного протрезвев, воскликнул Исидор.

— Я бы перестал уважать себя, если бы учел только вашу общественную деятельность, Исидор. Что же вы делаете сейчас?

— Так, креветки продаю курортникам, пемзу, — уныло икнул тот.

— Обмельчали, ох, как обмельчали, бывший руководитель многих коллективов Исидор Кутейников, — вздохнул сочувствующе Остап, — Быть таким молодцом-универсалом и так опуститься, ай-ай, как нехорошо. Но, надеюсь, после отсидки, вы, товарищ боцман, теперь свято чтите законы общества?

— Ах, товарищ Бендер, я всегда был честным человеком, — потупив взор, зашелестел словами Кутейников.

— Ну, положим. Хорошо, я зачисляю вас в свой штат. А теперь перейдем к делу… — потянулся через стол к Исидору Бендер.

В то время, как Остап Бендер знакомился с Исидором Кутейниковым и угощал его вином и шашлыками, Шура Балаганов остановился на Первой слободке города и с удивлением смотрел на прямоугольный домик из красного кирпича посередине улицы. К нему тянулась очередь людей с ведрами и бидонами. Он подошел ближе, все более удивляясь, видя как житель, дождавшись своей очереди и, сунув в деревянный лоток отполированный монетами до блеска свои деньги, подставлял ведро под конец трубы, торчащей из стены.

За окном домика сидела строгая женщина. Получив деньги, она открывала кран и когда ведро наполнялось, закрывала его. А за время пока вода набегала в подставленные ведра, хозяйка воды подсчитывала и сортировала полукопейки, копейки, пятачки, закатывая их в тугие колбаски.

Воду в ведрах несли в руках и на коромыслах не только взрослые, но и дети. Несли чайники, бидончики, старательно идя, откинув свободную руку для равновесия, и осторожно ступая, чтобы не расхлюпать драгоценный груз.

В Мариуполе с водоснабжением было не совсем благополучно. Но в доме, который компаньоны купили, греки — бывшие хозяева, заплатив, наверное, немалые деньги, провели водопровод. Поэтому новые хозяева не ощутили на себе эту проблему. И вот сейчас Шура, пораженный увиденным, стоял у водоразборного домика из красного кирпича и наблюдал, как женщина через лоток в окошке принимала медные полукопейки, копейки, пятачки и открывала кран, чтобы наполнить водой ведра подошедшей по очереди жительницы.

— Что смотришь, рыженький? Никак в диковинку тебе это? — засмеялась она, беря ведра коромыслом на плечо.

— Да так… — пожал плечами Балаганов. — Конечно, явление необычное, гражданка, — пошел он с ней рядом, отыскивая нужный ему номер дома по указанию своего начальника.

— В других местах города есть и водопровод и колодцы, а у нас вот так, рыженький…

— А что же и вы не проведете себе водопровод?

— О, это такая проблема, товарищ. Из-за этого даже семьи разводятся, — усмехнулась женщина. — У моих соседей уже до развода доходит… Теща и жена требуют провести водопровод в дом, значит, а их зять и муж никак не может добиться этого. Да ведь и денег это стоит немалых… Но молодой хозяин трубу уже достал…

Они шли по Первой слободке города, которая тянулась до самой рыбачьей гавани, находящейся в устье Кальмиуса.

— Ну, я пришла, товарищ, — переставила коромысло с ведрами снова с одного плеча на другое. — Живем здесь. А тут и соседи, о которых я говорила… — указала она на дом рядом с ее двором.

— Спасибо, до свидания, гражданка… — проговорил ей вслед Балаганов и тут увидел на воротах соседнего дома, на который указала водоносица тот номер, который ему и был нужен.

Расходясь в разные стороны, Балаганову было поручено Остапом посетить дом на Первой слободке под номером 13-а, разведать что там и какая там обстановка. А адрес этот Бендер узнал еще тогда, когда встретились с тремя молодыми искателями клада гетмана Полуботка, заставив покопать своих компаньонов тоже заветный курган, но как известно, безуспешно.

— У отца Ивакина, морского лоцмана в прошлом, есть карта с пометками всех затонувших судов. И крупных и мелких. От Кривой косы и до Бердянска, а может и до самой Керчи, наверное, — рассказывал Остапу Белобров. — Вот там есть, наверное, клады, — вздыхал он. — И древних, и белых, и красных… — засмеялся Белобров.

— А как найти этого Ивакина? — спросил тут же Бендер.

— А сын его Роман со мной работает, поэтому я и знаю, товарищ. Хотите адрес?

Бендер не только хотел, но готов был уже и выпросить его, но высокий искатель в очках назвал великодушно адрес сам. И вот сейчас Балаганов стоял у дома сына бывалого морского лоцмана и решал, под каким предлогом ему войти в дом.

В полном незнании, что говорить, Шура Балаганов вошел во двор и открыл дверь в дом. Сделал три машинальных шага и очутился посреди комнаты.

— Простите, хозяева, — сказал он негромким голосом, — могу я видеть товарища Ивакина?

Никто не отвечал. Балаганов понял, что в комнате никого нет, как и в самой, очевидно, квартире.

Осмотрев комнату с диваном, стульями, этажеркой с книгами и столом, вокруг которого лежала полукругом металлическая труба, он хотел было уже выйти, но в комнату со двора вкатилась невысокая кругленькая женщина и удивленно уставилась на пришельца.

— Как же вы прошли, что я не видела вас из летней кухни? — спросила она. — Кто вы? Что вам нужно?

— Да вот… — замялся Балаганов, глядя на трубу. — Хочу узнать, где хозяин такую трубу достал?

— Водопровода захотели? Доставал, достал, а теперь снова ждать надо. И через месяц не обещают. У меня такой зять, — всплеснула руками женщина. — Другие мужья, как мужья, а у моей Клавки слюнтяй и только…

В городе строили заводы. Перевыполняли план по улову рыбы. Открывали просветительные клубы. В порту все больше и больше швартовалось пароходов со всех стран, загружаясь углем и металлом. Вступила в строй городская телефонная станция и радиоузел. А эта кругленькая женщина поносила и поносила своего зятя на чем свет стоит.