В Пого попала пуля. Ундина выстрелила дважды, пока Пого заливал её Sabre 5.0, и вторая пуля прошила его.
Макани не могла поверить, что он удержался на ногах, но он бросился на Ундину, сцепился с ней за пистолет, а Боб атаковал её сзади. Пистолет снова выстрелил, и этот звук словно пронзил Макани сердце, остановил дыхание: она была уверена, что Пого убит — выстрел в упор. Но упала женщина, всё ещё сжимая оружие, пока Боб юркнул в сторону, а Пого пошатнулся назад.
При жизни ослепительные голубые глаза обеих близняшек казались светящимися — хотя это сияние было демоническим. Теперь их бездонные взгляды погасли: в холодном люминесцентном блеске глаза стали плоскими, как пуговицы.
Пого сидел на стуле с жёсткой спинкой, тяжело дыша, и левой рукой легко прижимал рану на правом плече. Выходное отверстие тоже было. Он сказал, это хорошо. Значит, пуля не застряла в нём. Он сказал, так всё проще.
Макани хотела вызвать 911, но он не позволил — даже резко оборвал её, чего раньше никогда не делал, — «Нет!» — потому что на кону было слишком многое.
— Твоя жизнь на кону, чёрт тебя подери. Ты же истекаешь кровью.
— Именно. Моя жизнь, твоя жизнь, наше будущее. Мы должны действовать с умом.
То, как они действовали, было настолько страшно и напряжённо, что Макани поймала себя на том, что разговаривает вслух сама с собой, — и каждый раз это её встряхивало, когда она понимала, что делает.
Нужно было стереть всё, к чему они могли прикоснуться. В холодильнике для пикников лежали, помимо прочего, фольгированные пакетики с влажными салфетками. Она пользовалась ими и прятала каждый пустой квадратик фольги в карман — чтобы случайно не оставить отпечаток.
Она протёрла дверную ручку комнаты смерти, хотя не помнила, что касалась её. Пальцами, обёрнутыми салфеткой, она гасила свет в каждом помещении, откуда они уходили, и темнота затекала им за спину, наплывая к ним, как прилив.
Пого понадобилась её помощь, чтобы подняться по лестнице. Боб метнулся вперёд, но то и дело останавливался и оглядывался — явно тревожился.
На первом этаже Макани свет не выключала. Ей ещё предстояло вернуться.
Дневная яркость её удивила. Она знала, что до ночи ещё часы, но почему-то ожидала угрожающего сгустка тёмных туч — хотя раньше их не было, — и мёртвого света, который опровергал бы калифорнийское обещание золотой жизни.
Хотя Пого и не нужно было опираться на неё, чтобы дойти до «Хонды», расстояние казалось больше, чем раньше. Он устроился на переднем пассажирском сиденье — почти такого же серого цвета, как грунтовка на машине.
— Я не могу просто оставить тебя здесь одного.
— Со мной Боб, — сказал он, и с заднего сиденья пёс фыркнул. — Но поспеши.
Она закрыла дверь и вернулась на фабрику. С каждым шагом, уводившим её от Пого, ей казалось, будто она выходит из своей жизни — из этой жизни — и входит в другой, более злой мир, где она станет кем-то иным… и хуже… чем была до сих пор.
Вернувшись на фабрику, она побежала к южному торцу. Здесь, в более благополучные дни, огромные подъёмные ворота позволяли грузовикам заезжать в здание — частично, — чтобы грузиться или разгружаться. Скорее всего, ими не пользовались годами. Может, заработают. Может, нет. Она нашла блок управления. Скрежеща и постанывая, сегментированные ворота поползли вверх по ржавым направляющим — и ушли под потолок.
Снова снаружи, она взглянула на «Хонду». Она различала Боба на заднем сиденье. Пого не было видно: он обмяк в кресле.
С ним всё в порядке. Он жив. Это не смертельная рана.
Электронный ключ, который она взяла с тела Урсулы Лиддон, лежал в кармане, и кнопка запуска заставила двигатель «Мерседеса» взреветь и ожить. Макани развернулась, подъехала к открытым воротам, въехала в здание и припарковалась.
Новой влажной салфеткой она протёрла те части машины, которых касалась. Электронный ключ она оставила при себе.
Она открыла капот и, как Пого успел инструктировать по пути наружу, сняла клеммы с аккумулятора. Если таким образом машину «обездвижить», возможно, её транспондер перестанет выдавать сигнал — и её не найдут по GPS. Пого не был уверен. Саймон сможет разобраться с этим позже, сегодня же.
Через день-два — или через пять — в полицию сообщат, что Урсула Лиддон пропала. Когда выяснится, что из восьми её машин только «Мерседеса» нет в гараже, они попытаются найти по GPS и машину, и её. Надо было обязательно задержать их.
Машина Пого стояла внутри ворот из сетки-рабицы. Любой прохожий мог её увидеть. Она куда менее запоминающаяся, чем кастомный «Шеви» Макани, но «Хонда» всё же не настолько безликая, как автомобиль, только что выехавший из салона.
Если тела обнаружат через считаные дни, «Хонда» будет свежа в памяти у тех, кто её видел. Но если их не найдут месяцами или годами…
Она опустила подъёмные ворота, вышла к боковой двери, погасила свет и заперла всё другим ключом, тоже взятым у Урсулы.
День был не палящий — просто приятно тёплый, — но Макани вспотела так сильно, пока спешила обратно к «Хонде», что пот казался ледяной водой.
Подойдя к пассажирской двери проверить Пого, она увидела, что его глаза закрыты. Он был неподвижен и бледен, а вся передняя часть футболки пропиталась кровью.
Он открыл глаза.
Она увидела себя отражённой в них.
— Ворота, — напомнил он.
— Да. Я знаю. Мне просто нужно было… увидеть.
Часть кожуха, защищавшего мотор привода ворот, лежала на асфальте рядом с четырьмя винтами. Он описал ей перерезанные провода. Держа их за изоляцию, она коснулась оголёнными медными концами — искры брызнули, и ворота поехали в сторону, открываясь.
Выдвижной отвёрткой из швейцарского ножа Пого Макани прикрутила кожух на место — чтобы полицейский патруль, если когда-нибудь и заглянет вплотную, не заметил бы ничего странного и не заинтересовался. Хотя район давно перестал гудеть жизнью, по улице проезжали машины, и ей мерещилось, что каждая — чёрно-белая. Руки дрожали, винты падали из пальцев, и работа заняла больше времени, чем должна была.
Пого был в порядке. Он выглядел измученным, но он был в порядке.
Она выехала с территории и припарковалась на улице. Двигатель не глушила. Водительскую дверь оставила открытой, когда вышла.
С этой стороны ворота можно было закрыть только вручную. Она справилась.
Когда они снова покатили, она сказала:
— Тебе нужен врач.
— Он будет скоро.
Голос был хриплый и слабый. Ей показалось, что он бредит.
— Где? Где — скоро?
— Там, где я присматриваю за домом. Там, где ты оставила свой «Шеви».
— Хозяин — не врач. И вообще он в Европе.
Пого указал на телефон у себя на коленях.
— Я позвонил одному человеку.
— Кому?
— Твоему единственному надёжному ресурсу в минуты кризиса.
— Саймону? Но Саймон не врач.
— Он приведёт врача в дом — почти сразу после того, как мы приедем.
Ей не нравилось, как выглядит эта вязкая, тёмная, уже свёртывающаяся кровь, заливающая его от шеи до пояса, но она не могла не смотреть.
— Тебе нужен врач сейчас же, — не выдержала она.
— Любой врач, к которому ты меня привезёшь, обязан подать полицейский рапорт. Таков закон, когда огнестрельное ранение. Врач Саймона будет молчаливым.
— Как он может быть молчаливым, если это закон?
— Может, он лишён лицензии. Работает без неё. Или готов рисковать. Подрабатывает за правильные деньги. Врачи нынче зарабатывают не так, как раньше.
— Дерьмо.
— Дерьмо, — согласился он.
Боб лежал на заднем сиденье. Обычно в машине он любил сидеть, ловить взглядом всё, что мелькает за окнами. Сейчас он лежал тихо — будто ему не хотелось наслаждаться ничем.
Она взглянула на Пого.
— Ты выглядишь плохо.
— Жажда. Голова кружится. Усталость. И всё.
Она едва не проскочила на красный; затормозила вовремя. Последнее, что ей было нужно, — привлечь внимание полицейского.
Пого закрыл глаза.
Она смотрела на него.
— Пого?
— М-м?
— Только не вздумай никуда уходить.
— Только туда, куда ты меня повезёшь, — пообещал он.
Она не хотела расстраивать его слезами. Она не была девчонкой, которая часто и легко плачет. Но она тихо плакала всю дорогу — до дома у гавани.
Она загнала «Хонду» в гараж и помогла Пого добраться до кухни.
Он сел на деревянный пол, прислонившись спиной к одному из двух холодильников Sub-Zero, — беспокоился, как бы не запачкать кровью мебель.
— Не лучшим образом скажется на моей репутации хаус-ситтера.
Когда она дала ему бутылку воды из второго холодильника, он пил жадно. Глотать ему было, похоже, тяжело.
Макани быстро собрала одеяла и устроила на кухонном полу временную постель. Пого зашипел от боли, когда вытянулся на ней.
Она приподняла ему ноги подушками — на случай шока. Шок может убить.
Боб хотел лечь рядом со своим дядей Пого, и Макани сказала «нет», но Пого сказал «да». Боб прижался к нему, благородно подавляя обычное собачье желание — вылизывать кровь.
— Где этот чёртов врач? — не находила себе места Макани.
— Он едет.
— Что тебе принести?
— Я в порядке.
Она чувствовала себя бесполезной. Хуже того — чувствовала себя виноватой. Её дар. Её проклятие. И ради чего? Ни одна из близняшек не стоила спасения.
Когда она спросила, всё ли с ним хорошо, он не ответил. Он потерял сознание. Дыхание стало поверхностным.
Кожа — прохладная, липкая. Она нащупала пульс: частый.
Звонок в дверь.
Врач был в теннисных кроссовках на босу ногу, в шортах цвета хаки и в гавайской рубашке, пылавшей пёстрым рисунком попугаев и пальмовых листьев. Он принёс чёрную медицинскую сумку и небольшой термоконтейнер.
В контейнере лежали две дозы крови. Видимо, по телефону Пого сообщил Саймону свою группу.
Врач хотел уложить пациента на кухонный стол, подстелив мягкое, и провести «операцию» там. Макани быстро собрала ещё одеял, и они осторожно перенесли Пого с пола.
— Он без сознания. Почему он без сознания?
— Тело экономит ресурсы.
Врач был гладко выбрит, аккуратно подстрижен; лицо широкое, доброе. Он казался компетентным. Ей следовало бы ему поверить, но она не поверила.
В первый раз, когда она спросила имя, он просто улыбнулся. Во второй раз он сказал:
— Зови меня Гарри, — хотя она подозревала, что и это имя — ложь.
Он снял показатели, осмотрел рану, занялся ею, наложил швы — и на входном отверстии, и на выходном, — и перелил две дозы крови. После этого он решил, что можно рискнуть и перевезти Пого наверх — в спальню на втором этаже — на лифте.
Макани не знала, что в доме есть лифт, но Пого сообщил Саймону, что он существует.
Внизу, в кабинете, они нашли офисное кресло на колёсиках, усадили Пого в него и закатили в лифт. Он всё ещё был без сознания — и теперь уже под седативным.
— Это неправильно, — сказала Макани. — Это безумие. Он не получает нужной помощи.
— Клянусь вам, — сказал доктор Гарри, — это куда лучше, чем больница на государственном содержании.
— Он будет жить?
— Молодой, сильный… посмотрим.
Весь этот кошмар Макани старалась не касаться врача. Но дважды всё-таки задела его руку своей — и прочла его: авария на воде, когда он пил и не должен был стоять у руля; молодая жена и ребёнок утонули; маленький мальчик навсегда остался океану; затем — падение в ещё более тяжёлое пьянство; и наконец — трезвость.
Она увидела и другое: его вина была такой же грубой и колючей, как прежде; годы не смягчили её. Время не уменьшило его стыда. Он понимал, что продолжать страдать — лучший шанс на искупление, и сделал трудный выбор: игнорировать поп-психологию, которая советует отпустить и полюбить себя. Он находил своего рода счастье в том, что берёт ответственность. Мир спускался на него, когда он признавал: его эгоизм и безрассудство разрушили две жизни, и единственное справедливое последствие — чтобы перспективы его собственной жизни определялись и сжимались его же бездумными поступками; это был мир подлинного раскаяния.
После второго непреднамеренного прикосновения врач, похоже, уловил, что Макани смотрит на него иначе. Он встретил её взгляд с новой напряжённостью, наклонил голову и сказал:
— Вы хотите что-то сказать? Думаете, я чего-то не вижу? Говорите прямо. Вы меня не обидите.
Она кивнула.
— Простите, что я сорвалась на вас раньше. Вы делаете для него всё правильно. Я это знаю. Теперь знаю.
При всём ужасе и горе, которые приносил ей паранормальный дар, он иногда показывал ей и то, кому можно доверять.
— Просто… Пого для меня очень много значит. Каждый день я боюсь его потерять. Может, это звучит безумно. Но каждый день. Вот так я чувствую. Каждый день. А теперь ещё и это.
— Это не безумие, — заверил он. — Самое разумное на свете — жить, понимая, что каждый час может стать последним часом.
Над гаванью пылал красный закат — такой яркий, что казалось: даже солёная вода должна вспыхнуть от огненного отражения. Из окна спальни Пого Макани смотрела, как вид медленно темнеет, пока в нём не остаётся ни луча солнца и единственные огни на чёрной воде не начинают мерцать — от домов вокруг гавани, от причалов у домов и от стоящих на якоре лодок, которые мягко покачивались в отступающем приливе.
Пого очнулся вскоре после восьми. Он помнил, кто он. Помнил, где он. Сказал, что любит её.
Доктор Гарри оставался в доме сутки, а потом приезжал раз в день.
Иногда в декабре погодные эльфы одолевали погодных гремлинов, и Южная Калифорния получала среди зимы тёплый подарок: коронованное золотом солнце правило над этим земным раем, который, при всех своих изъянах, был достаточно совершенен. Если хотя бы слабый эффект Эль-Ниньо приносил тёплую воду от Южной Америки до этого благословенного берега, сёрферы могли не натягивать сезонные неопреновые гидрокостюмы и выходить на пляж так, словно приближается Четвёртое июля, а не Рождество.
Макани и Пого выгребли к лайн-апу, уселись верхом на доски и стали двумя буями — парой дизмо-уток, — уступая очередь и стараясь не мешать тем, кто поэнергичнее: тем, кто рвётся молотить волны — или быть смолотым ими. Они мало разговаривали: многое уже было сказано.
Два с половиной месяца, выполняя приказ врача, Пого не сёрфил — и это было для него почти пределом уныния. Макани не тревожилась за него: она знала, из какого он теста, знала, что он отскакивает обратно, как Silly Putty. Две недели назад он вернулся в море, но не сразу стал резать его, как прежде. Он проверял плечо, равновесие, навыки — постепенно возвращался: сперва лёгкие прокаты, потом инсайд-зипперы, потом волны посложнее.
Сегодня, когда они выгребли, сёрф был крепко-нормальный: пятифутовые волны — с ровно тем запасом силы, чтобы держать ветеранов в бою. Но пока они отмокали в лайн-апе, время от времени стали вклиниваться подкрадывающиеся сеты, а затем они росли и приходили чаще — и казалось, будто море знает: сегодня — День Пого, день, когда он хочет доказать, что вернулся домой и снова полностью стал тем, кем был.
Вынув ноги из воды и встав на колени на доске, он сказал:
— О’Брайен, ты веришь в зло?
— Что за вопрос?
— Важный.
— А как я могу не верить?
— От него нельзя просто уйти.
Она подумала об Урсуле и Ундине.
— Может, иногда лучше всего — уйти.
— А может — никогда. Знаешь, даже у пожарных не всегда есть кого спасать.
— Им больше нравится, когда есть.
— Но если в здании никого нет, они всё равно должны тушить пожар.
Большая Мамочка подкатила под них одну из своих лучших волн, а следующая в сете, казалось, раздувалась ещё больше, темнея за их спинами.
— Перестань мне жужжать про пожарных, — сказала Макани. — Ты же в голове лайн-апа, чувак. Иди на свой вайпаут как мужчина.
Он улыбался, когда поднялся, поймал волну, нашёл губу и ушёл в дроп, на миг пропав из виду.
Море было глубоким, и небо было глубже моря, и день был Днём — просто отпадным, сладким, радикальным, настолько живы, насколько вообще может быть день.