Ундина и представить не могла, что может быть так счастлива.
Она измождена, умирает с голоду, ноет от желания поесть, но от голода её восторг ничуть не меньше.
Толстой однажды сказал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».
Он был прав — если под «счастливыми семьями» имел в виду семьи, где все, кроме одного, мертвы.
Теперь они все мертвы: Мать, Отец и жадная сестра — сука-шлюха-свинья.
Ундина хотела их смерти с десяти лет. У неё есть тайный запас рисунков и картин, где они изображены изувеченными и мёртвыми — в самых гротескных позах и обстоятельствах.
Двадцать лет — рисовать их мёртвыми, хотеть их смерти. Терпение окупается.
Она назвала бы это чудом, если бы верила в чудеса, но она не верит ни во что, кроме себя. И денег.
Сексуальный, но, возможно, туповатый белый парень и его сексуальная, но дворняжья подружка смотрят вниз, потрясённые до оцепенения, на изрешечённое тело Урсулы, которое съехало с заляпанного кровью стула и упало на пол.
— Кто вы, чёрт вас подери? — спрашивает Ундина.
Уставившись на труп, они, кажется, забыли, кто они сами.
— Вы друзья этой вороватой свиньи?
— А похоже, что мы были друзьями? — спрашивает парень.
— Не знаю, на что это похоже. Что вы тут делаете?
Парень смотрит на девушку. Девушка смотрит на парня.
Наконец парень говорит:
— Мы просто шли за ней.
— Зачем?
Девушка пожимает плечами.
— А почему нет?
Они снова смотрят на труп, всё ещё оглушённые.
— Значит, вы чем-то нехорошим занимались, — говорит Ундина.
Парень говорит:
— Просто заняться было нечем.
— Следить за ней — это просто заняться было нечем?
— Ага.
Может быть, сейчас и не важно, кто они такие.
Ундину слегка ведёт — вертиго. Она заставляет себя стоять ровно. Теперь она — две близняшки в одной. В ней сила двоих.
— Мне нужна ваша помощь, — говорит она.
Они смотрят на неё уже во весь рост — растерянно, но понемногу осознавая последствия того, что произошло.
Девушка потеряла свой перцовый баллончик в возне с Урсулой.
У парня маленький баллончик всё ещё при нём. Ундина велит ему бросить его; он медлит; она направляет пистолет в его сторону — и он роняет перцовый баллончик на пол.
Чёрный лабрадор крадётся справа от Ундины — несомненно, с геройскими намерениями.
— Я застрелю твою собаку, если ты её не удержишь.
— Сюда, Боб, — говорит девушка. — Сюда, сейчас же.
Неохотно пёс возвращается, садится рядом с ней.
Ундина говорит:
— Что за имя для собаки — Боб? Почему не Блэки или Полночь, или Эбони?
— Ему больше всего подходит Боб, — говорит девушка.
— Боб — тупое имя для собаки, — настаивает Ундина. В конце концов, она поэт. Она кое-что понимает в именах и словах, в том, как они звучат, как отзываются.
— А тебя как зовут?
— Макани.
— Это имя? Что за имя такое?
— Гавайское.
— Гавайское. Господи. Всем сейчас подавай экзотику.
Когда спрашивают парня, он говорит, что его зовут Пого, и Ундина заявляет, что это было бы куда лучшим именем для собаки; после чего примерно полминуты никому из них, похоже, нечего сказать дальше.
Ундина нарушает молчание.
— Я слишком слаба, чтобы сделать то, что нужно, в одиночку. Помогите мне — и я сделаю вас богатыми.
Эти двое переглядываются, прикидывая то, что в их исполнении, видимо, считается размышлением.
Имена у них настолько невероятные, что Ундина уже успела их забыть и помнит только Боба.
Снова лёгкое вертиго. Слабее, чем прежде. В ней сила двоих. Она выравнивает свой мир.
Строка из Шекспира напоминает ей о ставках: Некоторые из их ростков уже плохо укоренились; малейший ветер на свете сдует их.
Ундина не только поэт, знающий Шекспира; она ещё и крепко укоренилась — ей не страшен никакой ветер.
Девушка спрашивает:
— Насколько богатыми ты нас сделаешь?
— По миллиону долларов каждому. Наличными.
— У тебя есть такие деньги? — спрашивает парень.
— Будут. Эта жирная сука облапошила нашего отца — тупоголового дерьмоеда — и выманила у него всё наследство себе, оставив мне только содержание.
— Она не была жирной, — говорит парень.
— Жирная — по сравнению со мной сейчас, эта мелкая ревнивая шлюха.
Девушка говорит:
— Если тебе положено только содержание…
— Я пришла к ней в тот безвкусный особняк с его тысячей тонн безобразной мебели — якобы поторговаться за прибавку к содержанию, поужинать вдвоём. Но я пришла не торговаться. Это было враньё. Я пришла убить эту злобную пиявку.
Красавчик-парень спрашивает — тем самым подтверждая подозрение Ундины, что он идиот:
— Но ты же тогда её не убила. Почему?
— Очевидно, — говорит Ундина, — у этой эгоистичной гнойной мешанины был свой план.
Девушка говорит:
— Заморить тебя голодом.
— Ваши дети наверняка будут гениями, — презрительно заявляет Ундина.
Она нуждается в этих двоих и не должна на них злиться, но она ненавидит тупость.
Её качает на ногах, и руки дрожат, и парень это видит.
— Этот пистолет тяжёлый.
— Он будет не таким тяжёлым, если я всажу тебе две пули в голову. Я могу выглядеть дрожащей, но не думай, что со мной можно играть.
Ундина чувствует, будто она наклоняется. Или комната наклоняется. Она говорит себе, что ни того, ни другого нет.
Девушка говорит:
— Он не будет ни с кем играть, если ты можешь сделать нас богатыми. Остынь, Пого.
Ундина говорит:
— План был такой: убить её, порубить, пропустить куски через промышленный Cuisinart, вывезти жижу далеко в пустыню, вылить — пусть змеи, жуки и крысы жрут, — а потом забрать её личность.
Парень говорит:
— Стать Урсулой.
— Ты и правда схватываешь на лету. Но теперь мне придётся затаиться на пару недель, набрать вес, вернуть внешность — прежде чем я смогу сойти за этого отвратительного паразита.
Девушка спрашивает:
— Так что ты хочешь, чтобы мы сделали?
Указывая на труп, Ундина говорит:
— Порубить, в Cuisinart, вывезти жижу.
— И всё это — всего за миллион?
— По миллиону каждому, — напоминает Ундина. — Два миллиона в сумме — за каких-то несколько часов ручной работы.
Они стоят и думают.
— Да о чём тут, к чёрту, думать? — требует Ундина.
Девушка спрашивает:
— Откуда нам знать, что ты не убьёшь нас после того, как мы это сделаем?
Девушка тупая. Ундина не убьёт их до тех пор, пока не пройдёт несколько недель и она не восстановится.
Ундина говорит:
— Убить вас? Вы что, совсем параноики? Если я убью вас, мне придётся рубить, в Cuisinart и вывозить жижу уже из вас двоих — а на это у меня сил нет, Боб!
Девушка смотрит на неё так, будто ей жаль её, когда говорит:
— Боб — это собака.
— Собака — это Боб, — соглашается парень.
Боб — это собака, собака — это Боб: что-то в этих строках, произнесённых одна за другой, действует на Ундину плохо, вызывает вертиго, которое она подавляла, — несомненно потому, что она поэт и потому особенно чувствительна к тому, как слова резонируют друг с другом, к тонким ритмам, которые обычным людям недоступны. Она наклоняется, наклоняется, и комната начинает вращаться. Боб — это собака, собака — это Боб, Боб — это собака — это собака — это Боб, Боб-Боб-Боб, Боб — это собака.
Хотя девушка не дала никакой команды, пёс рвётся с места — Боб рвётся, Боб-собака рвётся. Рвётся в медленно вращающуюся комнату. Не к Ундине. От неё. И это сбивает с толку — потому что она сама наклоняется. Она бы выстрелила, если бы он бросился на неё. А теперь между ней и Бобом-собакой — парень и девушка; собака — это Боб — это собака, а пол ходит волнами. Если она выстрелит, она может попасть в них. Они ей нужны. Отчаянно нужны — и она, силой двух близняшек в одном теле, приказывает комнате стоять смирно. Пёс лает тревожно — или это девушка? — кричит «Пого, нет!»; парень падает на колышущийся пол и снова подпрыгивает — уже с чем-то в руке, подпрыгивает, как прыгающий Боб, с перцовым баллончиком в руке, и Ундина стреляет дважды — в ту же секунду, когда жгучая, ослепляющая, душащая струя рисует Z: от глаза к глазу, по диагонали через нос, из одного уголка рта в другой. Боб-пёс делает круг — Боб-пёс уже у неё за спиной, зубы в её брюках, Боб-пёс тянет, Ундина наклоняется. Смазанная тень парня, когда мир белеет; парень на неё — как собака на двух ногах; Боб-пёс сзади, парень-пёс спереди, цепляется за пистолет; девушка лает: «Пого, Пого!» Ундина чувствует запах его крови. Руки у него скользкие от крови — он не может выдрать у неё пистолет. Убить его. Нажать. Звук — огромный, боль — огромная, и всё не так. Белая боль ярче белой слепоты от перца. Пистолет исчез. Вертиго. Кружит. Падает. Падает, падает… Как же она счастлива, когда они все мертвы. Отец, Мать, Урсула — мертвы, мертвы. Как счастлива — но как коротко было её счастье, как коротко, как…