За два часа до заката.
Вернувшись в бунгало Макани, чтобы поспать в её постели, с её запахом, поесть её еды, принять душ с её мылом и мочалкой из люфы и снова воспользоваться её зубной щёткой, Рэйнер отдохнул и был готов к предстоящей встрече.
Проверив по GPS местоположение её «Шевроле» 1954 года, он убедился, что машина по-прежнему стоит у дома Оливера Уоткинса.
Он не удивился.
Бывали люди, которые бежали, как перепуганные мыши. Он их уничтожал.
Бывали и такие, кто не бежал и считал себя достаточно умным, чтобы его перехитрить. В конце концов они тоже умирали.
Макани, скорее всего, думала, что её дар делает её более трудной мишенью, чем обычных людей. Но по сравнению с даром Рэйнерa её сила была обычной.
Впрочем, Рэйнер разобрал ситуацию со всех сторон. Он был уверен: у неё нет преимущества, которое спасёт её — или смазливого недоумка, вообразившего себя её защитником.
Одним из многих качеств, в которых Рэйнер превосходил почти всех, был анализ. Данных. Ситуаций. Людей.
Он мог бы стать самым победоносным шахматистом в истории, если бы ему было достаточно интересно выучить правила игры. Шахматы выглядели скучно. Слишком медленно, никакого секса, никакого убийства.
Пого и Макани сидели за столом в беседке, чтобы встретить закат. Гирляндная подсветка под круговым поручнем и по периметру потолка сейчас почти не бросалась в глаза, но с наступлением ночи она должна была залить их тёплым светом — так, чтобы их было хорошо видно.
На столе стояли две бутылки «Короны». Пиво они не пили и не собирались, пока всё не закончится. Беседка была сценой. Бутылки — реквизитом. Они хотели, чтобы Рэйнер Спаркс истолковал их поведение как безрассудную уверенность или фаталитическое безразличие — хотя не было ни того ни другого.
Боб ходил кругами вокруг беседки, время от времени просовывая нос между балясинами и пробуя на вкус тысячи запахов, которые дарили ему море и город. Он был не реквизитом.
Часть дня ушла на то, чтобы приучить лабрадора обнюхивать порог боковой двери в гараж — через неё Спаркс, очевидно, проник в дом, — клавиатуру сигнализации снаружи прачечной, которую он каким-то образом обошёл, ковёр в гостевой спальне, плед и простыни, а также одежду, в которой Макани была в тот момент, когда он заставил её уткнуться лицом в кровать и навалился сверху, вдавливая её в душащую подушку. Сначала Боб вилял, подпрыгивал и улыбался, словно решил, что ему показывают новую игру, но вскоре отнёсся к уроку всерьёз. Запаховый портрет Спаркса, похоже, тревожил его и при этом бесконечно завораживал.
Чтобы закат получился по-настоящему зрелищным, нужны разрозненные облака — чтобы отражать свет, — и под конец дня на небе сложилась идеальная смесь.
Перистые — на самой большой высоте. Ниже — перисто-слоистые. А ближе всего к морю, стройной процессией, плыли пухлые слоисто-кучевые — словно неостриженные овцы, медленно бредущие на север.
Не зная, наблюдает ли за ними уже убийца, Макани сделала вид, будто отпивает из бутылки, а потом сказала:
— Когда всё закончится, нам надо устроить Бобу что-нибудь особенное.
— Устроим ему особенный день, — сказал Пого. — Начнём с того, что нарежем пару сосисок и подмешаем в утренний корм.
— Долгая прогулка в Корона-дель-Мар, по Виллиджу. Ему там нравятся все запахи, другие собаки на прогулке.
— Немного фрисби в собачьем парке.
— Обед в ресторане, где пускают с собаками на патио.
— Заглянем в «Маттрополис», купим какие-нибудь классные новые игрушки.
— На собачий пляж. Долгий сон на пледе, на солнце.
— Поставим его на доску. Он скорее сухопутчик, чем сёрферская дворняга, но он в игре.
— Заткнись, — сказала Макани. — Он не сухопутчик. Он рождён, чтобы крошить волны.
— Как скажешь. Я ещё не видел, чтобы он ченнелил Кахуну.
Садящееся солнце сменило лимонно-жёлтый на оранжевый; первыми загорелись нижние облака, но вскоре пламя лестницей полезло выше.
Макани сказала:
— Мне страшно.
— А кому не страшно?
— Ты выглядишь таким спокойным.
Пого сказал:
— Я тут подумал: мне, возможно, понадобится взрослый подгузник.
Небо было полно огня, как ад, когда Рэйнер припарковался в трёх кварталах от дома Уоткинса.
Он ждал в своём GL550, слушая музыку, пока ночь подползала с востока, пока солнце совершало свою ежедневную смерть, а кровавый свет стекал по небу к горизонту.
Сейчас он пробовал симфоническую музыку. Вагнер.
Его жизнь была настолько насыщенной, настолько эпической, что, по его ощущениям, ей требовалась собственная музыкальная тема. Он был полубогом, а полубоги не шагают по своим дням без саундтрека.
Он пробовал гангста-рэп, но тот казался недостаточно значительным.
Бетховен — слишком духовным. Гленн Миллер — слишком бодрым.
Саундтрек к «Терминатору» был перспективен, как и некоторые мелодии из старого сериала «Твин Пикс».
Вагнер был ближе всего к правильному, но всё равно не идеально.
Рэйнер всё чаще думал, что ему придётся написать музыку самому. Он никогда прежде не писал музыку, но был уверен: сможет.
Когда закат съёжился до тонкой красной раны на горизонте, он вышел из «Мерседеса».
Без спешки он направился к дому Уоткинса и тем удовольствиям, которые сулила ему ночь.
Как и прежде, на нём был стильный и практичный плащ цвета хаки с накладными карманами.
Макани и её парень, скорее всего, уже вычислили, каким путём он проник в дом в прошлый раз. Это не имело значения, даже если они его поджидали.
Он был неостановим.
И всё же на этот раз он пошёл прямо к парадной двери.
Позвонить было бы забавно, но он не стал.
Дедболт. LockAid освободил штифтовый механизм меньше чем за полминуты.
С пистолетом в руке он быстро вошёл в прихожую, в полуприседе, но никто его не встречал.
Поскольку он был для них невидим, он не ожидал, что по нему будут стрелять. На всякий случай под плащом он носил пуленепробиваемый кевларовый жилет, сшитый на заказ и дополненный короткими рукавами.
В доме было тихо.
Несколько ламп горело, убранных на малую яркость.
В гостиной через французские двери он видел тёмное патио, тёмный двор и освещённую беседку ближе к дальнему краю участка.
Макани и её тип сидели в беседке. Под подсветкой.
— В какую игру вы играете? — вслух спросил он.
Макани подняла бутылку ко рту. Может, пивную.
Не-Олли тоже поднял бутылку ко рту.
Кого они пытаются обмануть? После того как в Раунде втором, меньше суток назад, он надрал им задницы, они не развалились бы, расслабленные, попивая и набираясь храбрости.
Пахло ловушкой.
Время от времени и раньше люди пытались устроить ему ловушку. Все они были идиотами.
Если он откроет дверь на патио и выйдет наружу, они его не увидят, но могут увидеть, как открывается дверь.
Значит, он выйдет через боковую дверь гаража.
Он помедлил, наблюдая за ними.
Беседка стояла недалеко от калитки в стеклянной секционной ограде. Калитка на утёсе означала одно: где-то рядом должны быть ступени, ведущие вниз, к берегу.
Возможно, они рассчитывали, что он подойдёт к ним со стороны пляжа.
Возможно, они думали: как только услышат его на этих ступенях, они выйдут в калитку и откроют огонь сверху вниз.
Они что, считают его лузером?
Рэйнер не был лузером.
Лузерами были они.
Возможно, они считали, что он не нападёт на них, если они на открытом пространстве, под светом беседки — на виду у соседей, если кто-то из соседних домов окажется у окна второго этажа или на верхней террасе и посмотрит в эту сторону.
Глупость.
Он мог просто распространить своё моджо и на соседей. Они не увидели бы его и не услышали бы криков так же, как другие посетители в «Шаркин» накануне не увидели, как он швырнул Макани пивом в лицо, и не услышали, как он обматерил её.
А на его пистолете стоял глушитель. Когда он выстрелит не-Олли в голову, раздастся лишь мягкий, почти чувственный всасывающий звук.
Рэйнер был готов закончить с этим типом. И жаждал заняться Макани.
Он покинул семейную комнату, прошёл по главному коридору в прачечную, пересёк гараж и открыл боковую дверь.
Луна висела слишком низко и не освещала узкий проход между домом и стеной участка.
Рэйнер двинулся к задней части владения.
Просунув нос между двумя балясинами и глядя в сторону дома, Боб встревожился. Он низко зарычал, заскулил, снова зарычал — и повернулся к Макани и Пого.
— Наш гость пришёл, — сказал Пого.
Макани сказала:
— Меня сейчас вырвет.
— Не вырвет. Можешь умереть, но хотя бы не опозоришься.
— Кажется, ты прав. Что меня поражает.
Когда последний свет ушёл с неба, они развернули кресла от вида и чуть сильнее повернули их к дому.
Днём они отключили таймер ландшафтной подсветки. Двор лежал в густой темноте. Они не могли видеть, как подходит Рэйнер. Или слышать его. Но и он почти ничего не видел — кроме светящейся беседки и Макани, сияющей в ней.
Ночью, накануне, в гостевой комнате, когда Боб не мог ни увидеть, ни услышать Рэйнерa, а мог лишь чуять его, пёс растерялся. Сейчас, в ночи, он не мог ожидать, что увидит убийцу, — и поэтому его не так легко было обезоружить недоумением. К тому же днём они два часа приучали лабрадора к запаху убийцы.
Боб становился всё более беспокойным — значит, Рэйнер пересекал двор и приближался к беседке. В руке Пого держал выключатель, купленный днём. От выключателя тянулся чёрный удлинитель, огибал двор и уходил к блоку управления газонными разбрызгивателями. Главное — не включить их слишком рано, от страха. Нужно дождаться коровьего колокольчика.
Подходя к беседке, Рэйнер услышал во внутреннем ухе волнующий фрагмент из «Кольца Нибелунга» Рихарда Вагнера.
Это была любимая музыка Гитлера.
Теперь, когда Рэйнер был в деле, вагнеровская композиция оказалась идеальным сопровождением грядущего насилия. Она делала его выше десяти футов. Он едва не плакал.
Выстрелить смазливому идиоту в лицо.
Выстрелить в собаку.
Затащить суку в дом и научить её красоте боли — такой, какой она ещё не знала.
В своей почти слепой спешке он наткнулся на провод — где-то в двенадцати-пятнадцати сантиметрах над землёй, натянутый поперёк двора.
Он споткнулся и рухнул — и тут зазвенел коровий колокольчик.
По-прежнему находясь под властью силы убийцы, Пого не услышал, как тот упал, но коровий колокольчик был отдельной сущностью — не частью Спаркса, — и он звякнул, когда натянутый провод был задет.
Запах убийцы возбуждал Боба до потери самоконтроля. Он бы выскочил из беседки и помчался во двор, если бы Макани не держала поводок обеими руками.
Пого щёлкнул выключателем. После короткой задержки, пока сработали реле и открылись клапаны, газонные разбрызгиватели обрушили на траву обильный дождь — благодаря форсункам повышенного расхода, которые они с Макани установили днём.
В ярости от того, что упал, от того, что его унизили эти двое лузеров в беседке, Рэйнер ахнул, когда из выдвижных разбрызгивателей вырвался настоящий шторм.
Что эти идиоты себе воображают?
Они думают, что смогут унижать его до смерти?
Он пытался лягаться, высвобождаясь из провода.
От его рывков коровий колокольчик звенел всё громче.
Он скормит смазливому мальчику его отрезанное мужское достоинство раньше, чем скормит суке её лицо.
Вагнер грохотал у него в голове.
Кусок изолированного кабеля толщиной в полдюйма лежал на полу возле кресла Пого; одним концом он был подключён к распределительной коробке, обслуживавшей беседку. Подняв кабель после того, как включил разбрызгиватели, Пого следил, чтобы рука была далеко от оголённых медных жил на конце, где он содрал изоляцию.
Пока Боб рвался вперёд, а Макани удерживала его в безопасности, Пого встал и выбросил кабель между двумя балясинами — на мокрую от дождя траву.
Он ожидал, что Спаркс закричит. Убийца не сможет удерживать заклятье, которым накрыл их, — уж точно не на пороге смерти. По словам Макани, когда она плеснула ему пивом в лицо в ресторане, он на мгновение потерял контроль — и другие вдруг стали его замечать в момент его унижения.
Крика не было. И всё ещё не было.
Пого твердил себе: держись спокойно, держись спокойно, — но лоб покрылся мелкой испариной.
Рэйнер думал, что высвободился из провода, но, поднявшись наполовину, понял: он всё ещё запутан, — и снова рухнул лицом вниз во что-то мерзкое, набив полный рот и едва не подавившись. Ему не нужно было гадать, что это: он мгновенно понял, что это, — и был в ярости, возмущён тем, что эти двое так увлеклись подготовкой ловушки, что не удосужились убрать за собакой.
Будь он на ногах, резиновые подошвы его обуви изолировали бы его и — несмотря на то, что электричество дугой гуляло в густой водяной завесе, — могли бы его спасти.
Распластавшись на газоне, он так и не услышал окончания героического вагнеровского фрагмента, гремевшего у него в голове; но за мгновение до того, как вечная тьма выключила последний свет в его мозгу, он понял, что слушает четвёртую часть знаменитой тетралогии композитора — Götterdämmerung, иначе известную как «Сумерки богов».
Досчитав до двадцати и так и не услышав крика, Пого досчитал до двадцати ещё раз, прежде чем потянуться к распределительной коробке и щёлкнуть в ней маленьким автоматом. Он отсоединил кабель, вытянул его обратно со двора и смотал кольцами на полу беседки.
Пока Пого возвращал кабель, Макани отпустила поводок Боба и самодельным выключателем отключила ниагару, шипевшую из газонных разбрызгивателей.
Трава чавкала под их обувью, вода плескала по щиколоткам, когда они пошли искать убийцу. Пока луна оставалась низко на востоке, они не увидели Рэйнерa Спаркса, пока почти не наткнулись на него.
В смерти он стал видимым.
— Это было радикально, — сказала Макани.
— Вообще лайв, — согласился Пого.
— Проверим пульс?
— Это не кино.
— Чтобы чудовище не возвращалось снова и снова.
— Именно.
Пого, насколько мог судить, не видел ни соседей у окон второго этажа, ни людей на верхних террасах. Защитные стены не давали тем, кто на первых этажах соседних домов, обзора на то, что только что произошло. Темнота прикроет то, что нужно сделать дальше, а выстрелов не было — ничего, что привлекло бы внимание, кроме коровьего колокольчика: одной из аутентичных декоративных штуковин, которыми Олли Уоткинс утыкал свой «коттедж», чтобы он казался настоящим.
Боб катался по залитой лужами траве, подбрасывая лапы в воздух, словно празднуя конец Рэйнерa, хотя, конечно, он просто был собакой.
Они протащили труп через задний двор, вдоль дома, через боковую дверь, которую Рэйнер оставил открытой, и втащили в гараж — где поняли, почему убийца не кричал.
— Космическая справедливость, — сказал Пого, а Боб смотрел с гордостью.
Пока Пого выгонял из гаража свою тридцатилетнюю «Хонду», покрытую серым грунтом, и ставил её на улице, Макани обшаривала многочисленные карманы плаща цвета хаки, пока не нашла ключи от «Мерседеса» GL550. Поскольку он припарковался в трёх кварталах, ей потребовалось десять минут, чтобы найти машину и загнать её в тот гаражный отсек, который освободил Пого.
Запихнуть в багажник «Мерседеса» больше двухсот фунтов мёртвого веса, оторвав от пола гаража, было непросто.
— Это была жесть, — сказала Макани.
— Прямо жестянуло, — согласился Пого.
Бобу не понравилось, что его оставили в прачечной.
— Ты мокрый, Бобби, — объяснила Макани, — и ты уже сделал своё дело. Ты у нас хороший-хороший-хороший мальчик, мамин самый лучший мальчик на свете, маленький Бобби-бейби.
Лабрадор завилял задом, упиваясь похвалой, а Пого заверил его, что они скоро вернутся.
— Веди ты, О’Брайен, — сказал Пого. — Ты выглядишь более прилично. Ни один коп тебя не остановит — разве что попросит номерок.
Когда они отъехали от дома, Пого ввёл в навигатор адрес Рэйнерa Спаркса. Днём они залезли в интернет и по открытым реестрам выяснили: Спаркс — владелец недвижимости.
Убивая за деньги, Спаркс неплохо устроился. Дом был большой, в хорошем районе.
Они предполагали, что он живёт один, что у него нет жены и детей — особенно с учётом того, что невеста Франкенштейна много лет как умерла. Их предположение оказалось верным.
В гараже Спаркса им пришлось снова заняться жестью: вытащить его из внедорожника, не уронив и не оставив на трупе непонятной новой травмы. Он всё ещё был здоровенным, но уже не выглядел таким грозным.
Пого сказал:
— Он как будто… снова четырнадцатилетний.
Поднять Спаркса наверх, раздеть догола, набрать ему горячую ванну и уложить в неё — всё это они будут помнить всю жизнь.
— Сближающий опыт, — сказала Макани.
— История для наших внуков.
— Если мы когда-нибудь поженимся.
— Если вообще когда-нибудь.
— Если мы вообще когда-нибудь ляжем в постель вместе.
— Если вообще когда-нибудь.
Она сказала:
— Даже не вздумай ко мне приставать, пока я не буду готова.
— Я просто говорю.
Из коттеджа Оливера Уоткинса они привезли бакелитовый радиоприёмник — жёлто-красную «Фаду» эпохи ар-деко, которую Олли восстановил как «разговорный» экспонат. Вытерев отпечатки с «Фады» полотенцем, Пого включил его в розетку, щёлкнул питание, поставил на край ванны — и столкнул в воду.
Содержимое многочисленных карманов плаща Спаркса они разложили на комоде в его спальне, а всю одежду оставили в прачечной — там она, вероятно, успела бы высохнуть до того, как кто-то найдёт его труп.
Выходя из дома, они протёрли всё, что могли вспомнить, до чего дотрагивались.
— Меня это тревожит, — сказала Макани.
— Что — думаешь, мы что-то упустили?
— Нет. Меня тревожит, что мы так хороши в этом.
— Это была самооборона. Это не преступление.
— Ощущается как преступление.
— Да нет. Это скорее по-Бэтменовски.
Они прошли семь кварталов до бара, где выпили по одной бутылке пива. Потом Пого вызвал Uber, и он их отвёз в «Лагуну» Педро Альвареса — очень приятный молодой человек, который, возможно, был чуточку наивен: он, похоже, поверил, что их показное опьянение — настоящее.
Лабрадор Боб был в восторге, когда они вернулись.
— Я раздавлена, — сказала Макани.
— А я вообще в щепки, — согласился Пого.
Они спали в разных гостевых комнатах. Ему снилась она. Утром он хотел спросить, снился ли ей он, но прикусил язык.
Он нарезал две сосиски и подмешал их в утренний корм Боба. Они оделись для прогулки по Виллиджу и взяли фрисби для собачьего парка.
Тело Спаркса нашли только через три дня.
На его компьютере полиция обнаружила большую коллекцию фотографий убитых мужчин, женщин и детей — с подробным описанием того, что чувствовал Спаркс, когда забирал у каждого из них жизнь.
Власти не горели желанием тратить общественные деньги на расследование — был ли несчастный случай со старинным радиоприёмником на самом деле несчастным случаем. Коронер допускал и версию самоубийства.
Для Макани, Пого и Боба порядок вернулся в их мир — по крайней мере на какое-то время. Как бы странно и страшно всё это ни было, эта история казалась началом прекрасной дружбы — если не чего-то ещё лучшего.