Пролог



Кажется, весь округ Шервуд съехался на похороны родителей.

Зал для приемов в «Клубе охотников на лис» забит взрослыми людьми, которых я смутно узнаю по папиной работе или маминой благотворительности. Благонамеренные взрослые в черном наклоняются ко мне и шепчут слова соболезнования, разговаривая приторно-сладкими голосами, будто мне три года, а не тринадцать.

Мисс Перкинс, соцработница, все время держит руку на моем плече, но косится в телефон всякий раз, когда думает, что я не смотрю.

— Прости, — говорит она, поймав мой взгляд. — Там, за стенами этого зала, полно детей, которым нужна помощь, Мэриан. А ресурсов… ресурсов не хватает. Я делаю все, что в моих силах.

Я не просила извинений, но все равно киваю, и тяжелый бархатный бант на затылке трется о волосы.

— Можно мне уже сесть?

Она оглядывает зал, замечая, что люди начинают занимать места, и кивает:

— Конечно, милая.

Я хмурюсь, потому что терпеть не могу, когда меня так называют, и шагаю прямиком к первому ряду. Позади цокают каблучки-рюмочки мисс Перкинс, которая спешит за мной.

— Милая, ты уверена, что хочешь сесть так близ…

Я резко оборачиваюсь.

— Да, — отрезаю я. — Я хочу их видеть.

Мисс Перкинс открывает было рот, но тут же закрывает.

— Хорошо.

Я усаживаюсь на складной стул в самом первом ряду и уставляюсь на их гробы. Организатор похорон без конца называл их «шкатулками». Но это гробы. Все это знают. В Шервуде вечно выбирают вежливые словечки вместо правды.

Они не погибли в автокатастрофе, аскоропостижно скончались.

Их не закапывают в яму в земле, а предают земле.

Люди не злятся из-за гребаной несправедливости, они разделяют мою боль утраты.

Что ж, с меня хватит. Я хочу видеть.

Папа выглядит безразличным, словно крепко спит, чинно сложив руки на животе своего костюма-тройки. Мама, напротив, кажется почти счастливой. Умиротворенной — это словарное слово мы учили в прошлом месяце в школе. Ее золотисто-рыжие волны, чуть светлее моих рыжих волос, мягко обрамляют лицо и шею, где поблескивает ее излюбленное бриллиантовое колье.

Я больно прикусываю щеку изнутри, чтобы сдержать слезы.

Снявши голову, по волосам не плачут — так всегда говорил папа. Что ж, сейчас эти волосы сбрили под корень.

— Прошу внимания, дамы и господа.

У трибуны впереди встает мужчина, призывая к тишине. На вид он ровесник папы, темноволосый, румяный, я его не знаю. Я поворачиваюсь к мисс Перкинс.

— Кто это? — спрашиваю я, даже не пытаясь говорить шепотом.

— Тсс, — отзывается она. — Минутку, милая.

— Спасибо, — произносит мужчина. Он прокашливается, склоняет голову и бормочет короткую молитву. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Папа с мамой никогда особо не жаловали церковь, разве что на Рождество и Пасху. Да и то исключительно ради приличия.

Мужчина поднимает голову и впивается взглядом в публику.

Я уже его ненавижу.

— Мы собрались здесь сегодня, чтобы проводить в последний путь Ричарда и Дженнифер де Морней, — начинает он. — Ушедших, и думаю, мы все с этим согласимся, слишком рано.

По залу проносится ропот согласия. Я скрещиваю руки на груди и злобно смотрю на него.

— Для тех, кто меня не знает, — эти слова вызывают легкий смешок в зале, — меня зовут Джон Лэкленд. Ричард был моим давним другом и коллегой. Все мы знаем, что деловые круги в Шервуде очень тесно связаны, и никто не гордился сильнее меня, когда наш земляк и бывший окружной прокурор Ричард де Морней получил повышение и перешел в офис федерального прокурора. Это не могло, — он делает паузу для пущего эффекта, — случиться с более уважаемым и ответственным человеком.

Он снова выдерживает паузу.

— Ричард, — продолжает он наконец, — во всем проявлял благоразумие. Практичность. — Очередной ропот одобрения. — Мы все знали его как человека прямого. Он всегда напоминал нам о ценности тяжелого труда, о том, что ничто не дается даром, что нельзя получить что-то из ничего. Он всегда планировал будущее. Стоило родиться его дочери Мэриан, как он тут же открыл для нее целевой фонд на обучение.

Я вжимаюсь в стул под устремленными на меня взглядами присутствующих. Кто этот тип и кем он себя возомнил, заставляя всех пялиться на бедную маленькую сиротку?

Мне хочется показать ему средний палец.

— И теперь, к огромному сожалению, этому будущему не суждено сбыться ни для него, ни для его прекрасной супруги Дженнифер. — Этот тип — Джон — снова склоняет голову. — Но я надеюсь, и верю, что эту надежду разделяют многие из присутствующих, что у его дочери…

Я резко вскидываю голову, удивленная и злая.

— …всегда будет будущее в Шервуде.

Он улыбается мне, и от этой улыбки меня тошнит.

Речь завершается библейскими стихами и финальным «аминь», после чего наступает время сэндвичей, напитков и надежды — огромной надежды — наконец-то поехать домой.

Я прячусь в углу, потягивая коктейль «Ширли Темпл», который выпросила у бармена, когда Джон находит меня.

— Мэриан, — говорит он, протягивая руку.

Я ее не жму.

— Что? — спрашиваю я.

Он моргает. Затем берет себя в руки.

— Полагаю, ты все еще в шоке, — произносит он. — Не время требовать хороших манер.

Я молчу. Просто шумно втягиваю через трубочку остатки коктейля.

— Знаю, мы плохо знакомы, — продолжает он, — но мы с твоим отцом были близки. Давние друзья.

Он улыбается так, как на похоронах улыбаться совершенно неподобающе.

— Ладно, — говорю я. — И что с того?

Джон слегка ощетинивается, но опять же сдерживается.

— Ты знаешь, кто такой душеприказчик, Мэриан?

Я качаю головой.

— Пожалуй, твое юридическое образование может подождать. — Он потугами выдавливает из себя смех. — Это человек, который управляет чужими делами после того, как кто-то… уходит. И в случае твоих родителей этот человек — я.

Я смотрю на него, на этого чужого, слащавого мужчину, с которым в жизни едва ли парой слов перемолвилась.

— И что с того?

Джон выглядит ошарашенным, но лишь на миг, и его приторно-сладкий голос ничуть не меняется:

— А то, что отныне именно я буду заботиться о тебе, Мэриан. Тебе не о чем беспокоиться.

— Но… — Я оглядываюсь по сторонам на снующих гостей, обслуживающий персонал, и на соцработницу мисс Перкинс, которая увлеченно накладывает себе сэндвич с салат-коктейлем из креветок. — Когда я смогу поехать домой?

Джон вымученно улыбается.

— Ах, боюсь, в дом родителей ты не вернешься. Мы выставим его на продажу, чтобы покрыть кое-какие… долги, оставленные отцом.

Внутри все леденеет.

— Но я там живу! — выпаливаю я. — Там все мои вещи. Мои книги, одежда, моя машина…

На последнем слове я слегка краснею, потому что, понятное дело, машина пока не совсем моя. Но папа всегда говорил, что я получу «Мустанг», как только мне исполнится шестнадцать. Так что я считаю его своим.

— Да-да, я знаю, — говорит Джон, слишком сильно хлопая меня по плечу. — С такой реальностью тяжело столкнуться, особенно в столь юном возрасте. Но так будет лучше.

— Куда же я пойду? — вскрикиваю я.

Люди уже оборачиваются, вежливый гул стихает: всем хочется послушать, как маленькая сиротка закатывает истерику. Ну и плевать. Я скрещиваю руки на груди, едва сдерживая желание топнуть ногой.

— Я хочу домой.

— Твой дом теперь будет у меня, — заявляет Джон. — Обещаю, у тебя будет все необходимое.

— Нет! — кричу я и отскакиваю от него. — Я не пойду с вами! Я хочу домой!

В зале воцаряется мертвая тишина, все разговоры прекращаются. А у меня начинает… кружиться голова. Земля уходит из-под ног. Совсем как в тот раз, когда папа взял меня кататься под парусом на Чесапикский залив. Все качается, хотя я стою на месте.

— Ну же, не нужно устраивать сцен. — Это голос Джона, но я его почти не вижу. — Если ты просто успокоишься, мы сможем…

— Нет! — снова кричу я, но мир стремительно гаснет. Цвета сливаются, гравитация летит к черту, звуки превращаются в сплошной шум…

— Берегите ее голову! — кричит кто-то.

Я падаю на пол.

А дальше… темнота.